Милосердие палача - Виктор Смирнов

– Швайген! – закричал вдруг по-немецки Доренгольц: когда он бывал в сильном нервном возбуждении, то перемежал русские и немецкие слова и даже целые фразы. – Молчать! Зи ист айне зельбстштухтер! Да-да! Вы эгоист! Дер шмутц! Дерьмо! Слушайте господина офицера!

– Какой он господин офицер! – возмутился Миронов. – Обыкновенный красный командир, а если точнее – чекист!

– Их вайст нихт! Пусть он будет и красный! Но он – офицер!

Нечесаные седые волосы Доренгольца упали ему на лицо. Белесые глаза налились алой бычьей мутью, казалось, он вот-вот схватит один из револьверов и разрядит его в «графа». Он вновь превратился в полновластного хозяина имения, который собственными нервами, потом и кровью, не щадя людей, налаживал в этих диких степных краях образцовое хозяйство и внедрял в сознание вольных запорожцев столь необходимый «орднунг» – порядок.

– Мы поедем вместе! – сказал Доренгольц. – Я провожу вас до границ своей земли. Это верст десять. Зато оттуда будет прямая дорога до Волновахи… Я вам все расскажу. Да-да, я расскажу, к кому вы сможете обратиться в пути за помощью и чей дом вам лучше объехать стороной.

Вся эта сцена разыгралась мгновенно, и Кольцов наконец перевел дух, уяснив, что все устраивается не самым плохим образом. Но при всем при этом он понял, что должен действовать решительно и показать Миронову свою власть, иначе от него в пути можно ожидать немало неприятных сюрпризов.

– Я реквизирую вашу упряжку вместе с вами, – сказал он Миронову. – Вас назначаю ездовым.

– Подчиняюсь грубой силе, – обреченно ответил Миронов. – Но всем нам не хватит места.

– Тогда выбросим этот большой чемодан.

– Это нельзя. Тут мой профессиональный инструмент. Иностранное производство, выплачены большие деньги…

– Что за инструмент?

– Рулетка, – потупился Миронов. – Красное дерево, лак! А какая раскрутка!..

– Я надежно ее спрячу, – проявил снисходительную доброжелательность Карл Иоганнович, он уже начинал догадываться о профессии Миронова. – Давайте!.. – И потащил чемодан во флигель.

– Но какой идиот заставит меня снова оказаться здесь! – почти жалобно прокричал вслед Доренгольцу Миронов. – Ферштейн, герр Доренгольц?

Вскоре они выехали с заросшего двора. Конек Кольцова бежал на привязи. Карл Иоганнович надел широкополую шляпу, прикрыв свои седые космы. Со стороны это выглядело деловой поездкой коммерческих людей по торгово-обменным делам. Обычное на юге дело. Кольцов по этому случаю тоже напялил какой-то картузик, который еще с довоенных времен завалялся во флигеле.

Лошадка «графа» бежала достаточно резво, везя линейку с увесистой поклажей и тремя ездоками. Но это было только начало. Впереди еще около сотни верст, которые лошадке сдохнуть, но не выдержать.

Между тем счет времени шел уже даже не на часы…

Одно утешало Павла: скоро наступят сумерки и ночь скроет их. Более того, темнота уравняет их в скорости передвижения с махновцами. А они, наверное, уже тоже выехали к Волновахе. Начинался бег наперегонки!..

Глава двадцать четвертая

Едва Миронов покинул Гуляйполе и выехал с поручением в имение Доренгольца, как махновцы начали торопливо собираться в дорогу. То один, то другой парубок исчезал в стоящем на выгоне амбаре – и вскоре оттуда вместо расхристанного анархиста в расстегнутой до пупа рубахе, в заломленной на затылок кубанке появлялся красноармеец в буденовке или фуражке со звездой, в солдатской рубахе с каким-нибудь нарукавным знаком, иной раз с красными «разговорами» на груди, в синих или красных шароварах конника. Объявился и «командир» с нарукавной звездой на клапане, весь перепоясанный ремнями, – батькин любимец Михась Колесник.

Чекистов посадили в две брички, на козлы сели «красноармейцы» с карабинами. Пригодилась и некогда отбитая у красных пулеметная тачанка, на задке которой были нарисованы звезда, плуг-молот[13] и тщательно выписаны белой краской слова «Даешь Врангеля!». Она пристроилась позади бричек с пленными. Махновцы были мастерами маскарадов, все делали продуманно, споро и весело.

Только теперь чекисты поняли, что их повезут как «пленных махновцев», как своего рода подтверждение боевых успехов. Это было особенно обидно.

Между переодетыми махновцами возник и Савельев. На нем тоже была командирская фуражка со звездой и даже, не по погоде, кожаная куртка. Он изображал чекистского особиста.

Савельев успокоился и повеселел. Теперь он снова оказывался в центре внимания, потому что лучше всех знал красные тылы.

Лева Задов поглядывал на все это действо довольно безучастно, но все же старался задержать выступление «красноармейцев», тщательно проверяя их снаряжение и соответствующий вид. Наконец придраться уже было не к чему. Отряд выстроился. Брички и тачанка находились в центре колонны, тесно окруженные всадниками.

– Ну шо ж, хлопцы, хай вам счастит! – сказал напутственное слово Лева Задов. – Ждем живыми и не с пустыми руками!..

И полусотня тронулась в путь.

После дождя, который и Гуляйполе захватил только краем, но все же слегка прибил землю, клубы пыли не заслоняли ушедших, и Лева еще долго видел растянувшуюся колонну, впереди которой покачивалось красное знамя. Горяча коней, всадники постепенно набирали прыти. Вот они взобрались на холм и один за другим стали исчезать из вида…

Стемнело. Воздух после дождя был чистый, прозрачный, и с высоты на землю смотрели большие яркие звезды.

Почти беззвучно бежали по песчаной дороге кони. Молчали всадники. Лишь надрывно пели сверчки.

Старцев, который, как и его товарищи, сидел в бричке со связанными руками, теперь, когда увидел, как ловко и четко действуют махновцы, понял, что надеяться больше не на что.

Разве возможно остановить этот отряд грабителей? Ах, если бы случилось чудо, что-нибудь такое, бандитами не предусмотренное! Ну, скажем, если бы на них неожиданно наскочил отряд своих, красных. И тогда бы он, профессор Старцев, закричал им что есть мочи: «Не верьте, товарищи! Это – обман! Это – переодетые махновцы!» Или еще что-то в этом роде. И пусть бы его тут же застрелили, но, умирая, он бы знал, что спас и полученные ими ценности, и товарищей там, в Волновахе, не подозревающих о надвигающейся на них опасности.

Промелькнула короткая летняя ночь.

Отряд двигался безостановочно, лишь на рассвете задержались на полчаса в низинке, возле какого-то ручейка, чтобы попоить лошадей и слегка размяться.

И снова помчались дальше. Двигались напрямик, между Янисольским и Мариупольским шляхами. Кругом расстилалась искрящаяся от росы степь, которая еще недавно была в основном обработанной землей. Теперь же возделанные участки были лишь рядом с селами и хуторами, а дальше расстилались запущенные, заросшие травой пространства. Дикая степь, как назывались некогда эти края, вновь возвращалась на место свое. Еще десяток лет – и сюда вернется ковыль, и все вокруг превратится в сизо-зеленое волнующееся море, в котором будут тонуть кони и люди.