Красная Валькирия - Михаил Кожемякин

   И вот, в эту минуту, рядом с Раскольниковым, она снова стала воительницей Брунгильдой, умевшей бестрепетно смотреть в лицо опасности. "Валькирия" стряхнула со своих плеч залитые кровью - на этот раз своей, а не чужой - руки мужа, ответила, как строевой шаг чеканя слова:

  - Тебе этого не понять, Федор. Ты никогда не поймешь, что значит для меня он. А сделал ты меня товарищем Рейснер - не более.

  - Но он теперь - мертвец! Его списали в расход! - не выдержал Раскольников, автоматически сжимая перед самым лицом Ларисы пальцы, словно нажимал на спусковой крючок. Новость, которую он скрывал от жены уже несколько дней, томимый непонятным страхом перед той минутой, когда она неизбежно все узнает, теперь вырвалась сама, словно пуля из ствола маузера. Впрочем, ему было уже все равно...

  - Смерть Гафиза ничего не изменит в моей любви к нему... - тихо и обреченно сказала Лариса. - Для меня он будет живым... Всегда. Тебе этого не понять.

  Этого Раскольников не мог не только понять, но и стерпеть. "Теперь!" - отчетливо и яростно проговорил голос внутри. Он рванул на себя ящик стола, достал револьвер и почти с наслаждением взвел курок. Ну, значит будут два мертвеца... И плевать, что потом! Он поднял оружие и привычным движением приставил его к этому ненавистному гладкому белому лбу в темных завитках влажных от пота кудрей.

  - Ты скажешь, что никогда не любила его, - чеканя каждый слог, словно приговор, сказал он. - Ты будешь со мной, или не будешь вообще.

  Лариса молчала. Он смотрел ей в глаза, но в двух бездонных серо-зеленых безднах читался не страх, а уверенность в своей правоте и победе. Раскольников не выдержал этого взгляда и снова отвел оружие. Она снова победила. Он снова сдался.

  - Я любила его, - повторила Лариса. - Несмотря ни на что. А ты скрыл от меня его смерть. Я могла бы его спасти, если бы не торчала вместе с тобой в этой проклятой стране! Надо было писать не Бакаеву с Дзерджинским, а лично Ильичу или Троцкому!

  - Тогда ты погубила бы нас... - устало пробормотал Раскольников. В ее глазах читалось такое презрение, что Раскольников отпрянул от жены, как от прокаженной, и, тяжело дыша, прислонился к стене. Казалось, только сейчас он заметил раны на руке и стал рассматривать их почти с изумлением.

  - Вспомни, как мы ладно жили в последнее время, - в голосе Раскольникова зазвучала ностальгическая нежность. - Наконец собственный дом. Сад. Страна, в которую нас послала партия...

  - В этой стране нас ненавидят, и этот дом - не наш. - Лариса устала сдерживаться и теперь выплескивала в лицо мужу невысказанные вовремя упреки. - Мы не можем выйти на улицу без охраны. Здесь - мы как в тюрьме, ни шага не сделаешь, чтоб об этом не узнал Амманула. Наверное, ему очень нравится подсматривать за чужой жизнью... А может - забирать ее? Наверное, наш друг-эмир найдет очень забавным, что советский полпред едва не застрелил полпредшу...

  Раскольников невольно съежился и оглянулся по сторонам.

  - Ларисонька, лебеденочек, что ты говоришь?! В этой стране мы - влиятельные люди, мы живем и, кажется, неплохо. А дома, похоже, нас бы просто шлепнули за сочувствие Кронштадскому мятежу...

  - Ну и пусть, - ответила она почти равнодушно. - Я так устала... Устала быть валькирией революции и провожать в последний путь погибших героев. Вокруг слишком много мертвецов, наверное, больше, чем живых. Вот и Гафиза больше нет...

  - Что-то раньше ты никого не жалела! - оскалился Раскольников, - Сколько контры мы отправили к праотцам... Замечу: ты тогда улыбалась. Помнишь баржи, которые мы топили на Волге? Ты не пожелала спасти даже того офицерика, мичмана, который крутил с тобой роман на даче в Райволе... А я бы его пожалел! Он еще звал тебя Ларой, этот мальчишка...

  - Мне было его жаль... - Лариса медленно провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть тяжелое воспоминание. - Но я не могла его спасти...

  - Но ты даже не просила меня об этом! - огрызнулся Раскольников.

  - Не просила. И знаешь - почему?! Ты ревновал меня к нему, как сейчас ревнуешь к Гафизу. А баржи с пленными, которые мы топили на Волге, ты думаешь, я смогу когда-нибудь о них забыть?! Тогда мы убивали врагов, врагов революции. Тогда я верила в нашу правоту, но теперь... - в голосе Ларисы впервые за этот разговор отчетливо прозвучало отчаяние.

  Раскольников, кажется, справился с собой. Он оторвал от простыни длинную полосу и стал сосредоточенно бинтовать порезанную руку. Жена больше не позаботится о нем. Он знал это, и ему вдруг стало все равно. Что-то оборвалось в душе, как струна... Нет, как поддерживающий мачту канат на погибающем в шторм корабле.

  - Для валькирии революции ты слишком сентиментальна. - Он вдруг стал непривычно ироничным и едким. - И слишком любишь контрреволюционные стишки. Я так и не смог отучить тебя от любви к этой рифмованной декадентской шелухе. Ладно, я знаю, ты будешь просить мать взять к себе девчонку Гумилева, тем более что по вдове твоего Гафиза давно плачет баланда на Шпалерной. Разрешаю, бери. Конечно, лучше бы ты родила нашего ребенка, а не подрывалась каждый раз в абортарий... Хотя, сейчас уже поздно. Всегда было поздно.

  Ларисе внезапно стало жаль Раскольникова: он был чужим, он оказался в ее жизни случайно, когда она, измученная разлукой с Гафизом, заткнула этим браком дыру, сквозь которую в корабль ее жизни хлестала соленая, как слезы, морская вода. Но разве Федор был виноват в ее предательской слабости и неспособности остаться одной? Она впустила в свою жизнь чужака и навсегда связала себя с ним тяжелым морским канатом. И теперь они оба страдали, как рабы на галерах, прикованные одной цепью к скользкой от крови и слез палубе.

  Тщетно пытаясь справиться с внезапно нахлынувшей жалостью к мужу, Лариса села рядом с Федором, обняла его - должно быть, для того, чтобы смягчить нанесенный удар. А потом уверенно, жестко продолжила: "Я попрошу маму забрать к себе Лену Гумилеву. Я должна вернуться в Россию. Я крепко рассержу товарищей из Москвы - и тогда меня отзовут".

  - Хочешь раздразнить Москву... Ну... Купи для представительских выездов слона с паланкином наверху, они здесь недешевы! - с издевательским смешком посоветовал ей Раскольников. - Белого и клыкастого, как у старшей эмирши. Заодно покажешь нашим не в меру наблюдательным товарищам, что ты контролируешь Амманулу! Что он готов заменить свою жену-француженку на тебя! А ты готова стать эмиршей, отгородиться от Москвы и устроить здесь собственное королевство. Чтобы потом убить эмира моими руками и заменить его... на меня! Тогда точно поедешь в Россию. До границы с предписанием, а дальше - под конвоем, и даже я не смогу тебе помочь.