Красная Валькирия - Михаил Кожемякин

  Неслышно подошла медицинская сестра - хорошенькая! Положила прохладную ручку ему на лоб, с некоторой театральностью озабоченно вздохнула...

   - Не вздыхайте, сударыня, - сказал ей Гумилев. Не удержался и процитировал для нее сам себя:

  "Нет, не думайте, дорогая,  О сплетеньи мышц и костей,  О святой работе, о долге...  Это сказки для детей.

  Под попреки санитаров  И томительный бой часов  Сам собой поправится воин,  Если дух его здоров".

  Барышня залилась очаровательным румянцем.

  - Какие прелестные стихи! Чьи? - восхищенно спросила она.

   - Прапорщика Гумилева, Николая Степановича, - отрапортовал он.

   - Ваши? - ахнула барышня. - Я так восхищаюсь вашими стихами!

   - Тогда будьте добренькой девочкой, помогите любимому поэту написать письмецо, я продиктую. Что-то у меня от слабости руки дрожат, адресатка почерк не разберет...

   - Что писать, Николай Степанович, - лукаво улыбнулась сестричка, присаживаясь на край койки. - И, осмелюсь полюбопытствовать, кому?

   - Что писать?.. Если бы я знал! А, впрочем, знаю. Начните так: "Лера, Лера, надменная дева, ты, как прежде, бежишь от меня...". Или лучше так: "Леричка, золотая моя прелесть, скоро мы будем снова пересчитывать брусья на решетке Летнего сада. Я возвращаюсь в Петроград - на излечение. Ищите меня в поселке Окуловка Новгородской губернии, в местном лазарете... Или лучше дождитесь, пока я встану на ноги - я лично засвидетельствую вам свое почтение и любовь". Пожалуй, больше ничего не надобно. Отправьте письмо на ближайшей станции, сударыня, будьте так любезны.

  - Кто же эта счастливица? - вздохнула барышня, складывая письмо в скромный треугольник. В последние месяцы такие треугольники были в большом ходу: в издыхающей империи не хватало даже конвертов.

  - Пишите... - сражаясь с расслабляющей дремотой, проговорил прапорщик, - пишите: госпоже Ларисе Михайловне Рейснер, Петроград, в собственные милые ручки.

  - Это не адрес, Николай Степанович, - с умиленной улыбкой сказала милосердная сестра.

  - Ах, адрес... - улыбнулся больной. - А я и забыл... Петроград, Большая Зеленина 26, квартира 42. И непременно припишите: в собственные милые руки.

  За вагонными стеклами проплывали унылые заснеженные поля. Что-то неизбежное, тяжелое, мертвенное было разлито в воздухе. Россия приготовилась к неслыханным испытаниям и поражениям. Ей было не привыкать! Он готовился разделить ее судьбу. Ему предстояло привыкнуть к своей участи.

 Поселок Окуловка Новгородской губернии, лазарет при Кречевицких казармах, январь 1917 года

  Мечты сбываются только в сказках. Он давно привык к этому, и даже не удивился, что у "постели бедного больного" первой оказалась не долгожданная Лери, а расторопная Аня Энгельгардт. Пепельные локоны, ангельское личико с чуть заостренными скулами, девически-нежный взгляд, руки в митенках сложены на коленях - как у примерной ученицы. И лепет, по-детски наивный и непосредственный, и жалобное попискиванье: "Ах, Коля, Коля милый...". Как мышь, которая по ночам повадилась к нему в палату таскать окурки и крошки печенья, право слово! Слишком много нежности - это приторно. Он с детсва добавлял в свой стакан только один кусочек сахара.

  Прапорщик устал слушать и мышиный лепет, и жеманные выражения "сердечного" сочувствия. Сочувствия ему только не хватало! Аннушка Энгельгардт, без сомнения, была прелестна и даже пленительна, но их отношения давно исчерпались - вылились в короткий мадригал и скороспелый роман, а теперь осталась только признательность и мучительное чувство неловкости и стыда за то, что он вовлек Аннушку в короткую и опасную для девической репутации связь... Ладно бы ее репутация, об "Энгельгардтихе" всякое поговаривают. Досадно, что от его донжуанства пострадала дочь весьма достойного человека - профессора Николая Александровича Энгельгардта.

  Николая Александровича Гумилев знал давно. Узнавал у профессора смысл китайских иероглифов, беседовал с ним об искусстве древнего Китая и "золотой" Индии, или о поэзии английской "озерной школы". Николай Александрович - один из самых эрудированных людей в Петербурге, умница, тонкий ценитель поэзии, счастливый обладатель роскошной библиотеки... Аннушка, правда, к отцовской библиотеке прикасалась нечасто и то, как правило, чтобы смахнуть пыль, когда горничная была в отлучке. Она куда больше ценила сладости и танцы по методике Далькроза. В Петербурге поговаривали, что Аннушка - незаконнорожденная дочь Бальмонта, ведь ее мать вышла за профессора Энгельгардта вторым браком, а до этого была супругой Бальмонта. Кстати, с Никсом Бальмонтом - сыном поэта - она была на редкость схожа: те же монгольские скулы и пепельный цвет волос, та же наивно-детская улыбка.

  В один из коротких отпусков Николай Степанович посетил вечер армянской поэзии в Тенишевском училище. Вечер вел Брюсов, и Гумилев не мог не засвидетельствовать свое почтение кумиру дней былых. На этом вечере Николай Степанович и познакомился с двумя подругами - барышнями одна краше другой: Анной Энгельгардт и актрисой Ольгой Гильденбрандт-Арбениной. Познакомился и - как результат: роман, в сущности ненужный и мимолетный: в то время рядом уже была Леричка, которая влекла его к себе, как магнит. Что поделаешь, недаром Марина Цветаева, особа, знавшая толк и в поэтических аналогиях, и в романах, называла его Дон Жуаном! Вообще-то, стоило гордиться, но неприятностей от этого еще больше.

  Теперь, когда воздушный романчик с Аннушкой Энгельгардт, казалось, остался в прошлом, Аннушка, разумеется, все почувствовала - прозорлива, как оба ее "отца" - и Бальмонт, и Энгельгардт - этого не отнимешь. Вот и рванулась госпожа Энгельгардт в решительное наступление, применив весь богатый арсенал женского кокетства и жеманства! Хоть бы поскорее ушла со своей угнетающей детской улыбкой и приторными вздохами!

  Но Лери, почему не пришла она? Письмо, отосланное милосердной сестрой, должно было оказаться в ее милых руках еще прежде, чем он - на госпитальной койке!

  ...Ну все, капнула щедро выдавленная слезинка; на подходе вторая, а затем - целый водопад рыданий. Положительно, это выносить уже невозможно!

  - Анна Николаевна, - официально начал "бедный больной" и "мнимый возлюбленный", - я несказанно признателен вам за чертовски милый визит, но, видите ли, как раз сейчас я жду одну персону... Не хотелось бы, чтобы она застала Вас здесь.

  По логике вещей после такой нарочито грубой отповеди эмоциональная Аннушка должна была порывисто вскочить, обозвать его "мерзавцем", убежать, чуть-чуть поплакать где-нибудь на скамеечке и найти себе более постоянного кавалера. И дай Бог счастья! Но он явно отстал на фронте от перемен, произошедших за последнее время в женской психологии.