Тонкая работа - Уотерс Сара

Посмотрела направо, в дальний угол зала: мне, стоявшей рядом с приоткрытой дверью, не было видно, что там.

Кто-то спросил ворчливо:

– Ну что такое?

Я посильнее толкнула дверь и увидела еще одно цветное окно, снова ряды полок, снова книги и еще один большой письменный стол. Он был завален кипами бумаг, и на нем тоже стояла лампа с абажуром. За столом сидел мистер Лилли, тот самый дядя Мод, и я сейчас опишу его так, как я его тогда увидела, – и вы сами все поймете.

На нем была бархатная домашняя куртка, бархатная шапочка с огрызком красной нитки на том месте, где, вероятно, когда-то висела кисточка, в руке он держал перо, и если рука Мод казалась бледно-восковой, то эта была чуть ли не черной от туши – ну, как у обычных мужчин бывает от табака. Волосы его, напротив, были белыми. Подбородок гладко выбрит. Губы, сжатые в гузку, были тонкими и бесцветными, зато язык – длинный и острый, как мне удалось заметить, – был совсем черный, из-за того, должно быть, что, переворачивая листы, он часто облизывал пальцы.

У него слезились глаза, и он носил очки с зелеными стеклами.

Увидев меня, он сказал:

– Это еще кто такой, черт побери?

Мод все пыталась застегнуть пуговицу на перчатке.

– Это, дядюшка, моя новая горничная, – сказала она спокойно, – мисс Смит.

Мистер Лилли скосил на меня глаз.

– Мисс Смит, – произнес он, обращаясь не ко мне, а к своей племяннице. – А она, часом, не папистка, как прежняя?

– Не знаю, – отвечала Мод, – не спрашивала. Сьюзен, вы не папистка?

Я не знала, что это значит, но на всякий случай сказала:

– Нет, мисс, кажется, нет.

Мистер Лилли поднял руку и прикрыл ухо:

– Я не просил ее говорить. А она умеет молчать? Умеет вести себя тихо?

Мод улыбнулась:

– Умеет, дядюшка.

– Тогда почему она торчит здесь и мешает мне?

– Она за мной пришла.

– За вами? – удивился он. – А что, разве уже был звонок?

Он сунул руку в жилетный кармашек, достал старинные золотые часы с репетиром и, склонив голову и приоткрыв рот, стал слушать, как они ходят. Я посмотрела на Мод: та все еще возилась с пуговицей. Я шагнула к ней, думая помочь. Но старик, заметив мое движение, вдруг как подскочит да как заверещит, ну точно петрушка в балагане.

– Палец, девчонка! – завопил он, показывая черный язык. – Палец! Палец!

Он тыкал в меня указательным пальцем и потрясал пером, брызгая чернилами во все стороны (позже я заметила, что ковер под письменным столом почти черный, из чего следовало, что он махал пером довольно часто). Но в тот момент я была так ошарашена этими его воплями, что у меня душа ушла в пятки. «Наверное, он припадочный», – подумала я. Но не остановилась и сделала еще шаг вперед – он заорал громче, и наконец Мод подошла ко мне и взяла за рукав.

– Не бойтесь, – спокойно сказала она. – Он вот что имеет в виду. – И показала вниз.

И тут я увидела под ногами, между порогом и краем ковра, прибитую к полу медную дощечку в виде руки с указующим перстом.

– Дядя не хочет, чтобы прислуга смотрела на его книги, – пояснила Мод, – а то они испортятся. Дядя требует, чтобы никто из слуг, входящих в эту комнату, не заходил дальше этого знака.

И коснулась медной таблички носком туфельки. Лицо ее было бледно, как воск, а голос прозрачен, как вода.

– Она видела? – спросил дядя.

– Да, – ответила Мод и убрала ногу с таблички. – Видела и хорошо запомнит. В следующий раз будет знать – правда, Сью?

– Да, мисс, – ответила я, едва соображая, что и кому я должна отвечать и на кого смотреть, потому что это было для меня новостью: оказывается, книги могут испортиться оттого, что на них смотрят. Но я же в этом не разбиралась, откуда мне было знать? И, кроме того, старик был такой странный, он так меня напугал, что я теперь чему угодно готова была поверить.

– Да, мисс, – сказала я снова, а потом: – Да, сэр.

И сделала реверанс. Мистер Лилли фыркнул и покосился на меня из-за зеленых очков. Мод наконец застегнула перчатку, и мы повернулись, чтобы уйти.

– Велите ей вести себя тихо, Мод, – сказал он, когда она уже закрывала дверь.

– Хорошо, дядюшка, – скороговоркой ответила она.

В коридоре стало почему-то еще сумрачней, чем прежде. Она провела меня по галерее второго этажа, а потом повела на третий, где находились ее комнаты. Здесь нас уже поджидал завтрак, рядом на подносе стоял серебряный кофейник с горячим кофе, но, увидев, что ей прислала кухарка, Мод скривила губы.

– Яйца, – сказала она. – И опять всмятку. Что вы думаете о моем дядюшке, Сьюзен?

– Думаю, он очень умный человек, мисс.

– Да уж…

– И наверное, сочиняет большой толстый словарь?

Она задумалась на миг, потом кивнула:

– Ну да, словарь. Труд долгих лет жизни… Мы сейчас на букве Е.

И пристально посмотрела мне в глаза, словно желая увидеть, какое это произвело на меня впечатление.

– Подумать только! – сказала я.

Она отвела глаза, потом взяла ложечку и срезала верхушку с первого яйца. Потом, заглянув внутрь и увидев желто-белую жижу, снова скривилась и отодвинула яйцо.

– Съешьте это за меня, – велела она мне. – Все съешьте. А мне достаточно хлеба с маслом.

Всего там было три яйца. Уж не знаю, что она в них такого увидела, что ей так не понравилось. Она придвинула яйца ко мне и, пока я ела, сидела и смотрела на меня, отщипывая от булки и попивая кофе, как вдруг заметила маленькое пятнышко на перчатке:

– Это желток капнул, смотрите, прямо на палец. Какое мерзкое желтое пятно, и прямо на беленьком!

Она надула губы, видно, расстроилась, и так до конца завтрака и просидела грустная. Когда же пришла Маргарет забирать поднос, Мод встала и удалилась в спальню, а когда вернулась, перчатки на ней снова были безупречно белые: она взяла из ящика новую пару. Старые я потом нашла, когда подкладывала уголь в камин. Она засунула их за решетку, и от жара они съежились и стали совсем маленькие, хоть на куклу надевай.

Вообще, по-моему, она была, что называется, девушка со странностями. Но вовсе не психованная и уж тем более не тупица, что бы там ни говорил о ней Джентльмен. По крайней мере, я так считала. Мне она показалась одинокой, немного занудной и жутко тоскующей без компании – и ничего удивительного, в таком-то доме! Покончив с завтраком, мы подошли к окну. Небо было серым – к дождю, но ей тем не менее захотелось погулять.

– Ну, что мне надеть? – спросила она, и мы подошли к шкафчику и стали перебирать ее плащи, чепчики и ботинки. На это ушел, почитай, час. Думаю, она нарочно это затеяла – потянуть время. Когда я, зашнуровывая ей ботинок, запуталась в петельках, она нагнулась и положила руку сверху моей:

– Не спешите. Куда нам спешить? Нам ведь не к кому спешить, правда?

Она улыбнулась, но глаза ее при этом были печальными.

– Не к кому, мисс, – согласилась я.

В конце концов она надела светло-серый плащ, а поверх перчаток натянула митенки. С собой взяла небольшую кожаную сумочку, в которой умещались: носовой платок, бутылочка с водой и ножницы. Сумочку она вручила мне, не объяснив, для чего ей ножнички, и я подумала: наверно, чтобы срезать цветы. И повела вниз по парадной лестнице, а мистер Пей, услыхав, что мы идем, побежал вперед отпирать дверь.

– Добрый день, мисс Мод, – с низким поклоном приветствовал он ее, а потом добавил: – Добрый день, мисс Смит.

В холле было темно. Когда мы вышли наружу, лучи бледного солнца хлестнули по глазам, и мы замерли на пороге, щурясь и мигая.

Когда я в первый раз увидела дом, ночью да еще в тумане, он показался мне угрюмым и мрачным, но, может, вы думаете, при дневном свете он стал веселее? Вовсе нет, днем он выглядел еще хуже. Может, когда-то давным-давно это и был роскошный особняк, да только теперь печные трубы его заваливались, как пьяные, крыша позеленела от мха, птицы свили на ней гнезда. Весь дом опутывали засохшие плети дикого вьюнка, а там, где когда-то он полз и цеплялся за стену, расплывались бурые пятна. И под каждой стеной, как щетина, торчали сухие стебли скошенного плюща. Дверь парадного входа была большая, двустворчатая, но от дождей дерево разбухло, так что открывалась лишь одна из двух половинок. Мод пришлось прижать рукой свой кринолин и бочком протискиваться, иначе бы ей вообще не выйти.