Королева Озер. Белая скво. Призрак у ворот. Рассказы. - Майн Рид

Я заметил также, что ею восхищается не только дон Гиберто Наварро. Несколько раз со времени прибытия в Лас Крусес я замечал взгляды мажордома, которые можно было истолковать только одним способом — взгляды, которые он бросал, когда считал, что за ним никто не наблюдает; взгляды, которые говорили, что он страстно, безумно влюблен в девушку; причем в этой страсти очень большую роль играла ревность.

Стоит ли добавлять, что предметом ревности был молодой Наварро? Это было очевидно всякому, кто понаблюдал бы за отношениями этих двух мужчин. Они почти не разговаривали, и реплики их, обращенные друг к другу, были исключительно данью вежливости. Но однажды, когда взгляды девушки и дона Гиберто встретились и между ними словно состоялся обмен какими-то словами, я видел, как на лицо Квироя упала тень, черная, как ночь; он стиснул пальцами рукоять ножа, которым пользовался при еде, как будто готов был вонзить его в сердце соперника.

Хорошо знакомый с характером мексиканцев, я не видел в этом ничего необычного. А также в том, что когда дон Гиберто сказал хозяину, что на следующий день собирается отправиться в место, которое называется Сан Джеронимо, желтоватое лицо мажордома на мгновение озарилось довольной усмешкой. Но мне показалось странным, что, когда я сообщил о своем намерении на следующий день посетить Серро Энкантадо, Квироя попытался разубедить меня, напомнив об опасности бродячих индейцев! Почему этот человек, совершенно мне незнакомый и раньше не проявлявший ко мне никакого внимания, вдруг единственный из всех озаботился моей безопасностью? В тот вечер я не понимал этого, хотя впоследствии понял.

Было еще рано, когда мы покинули sala de comer[26]. Мексиканцы не засиживаются за вином; и после того как дон Гиберто, который, конечно, собирался вернуться к себе домой, выпил «посошок на дорожку», все разошлись по спальням. Проходя по коридору в отведенную мне комнату, я видел, как дон Гиберто просунул голову в отвестие алой манья[27] и вообще приготовился к отъезду. В этот момент я услышал шорох шелков и, посмотрев, заметил леди, в которой, несмотря на тусклое освещение, узнал донью Беатрис. Это не могла быть другая женщина. Очевидно, стараясь оставаться незамеченной, она держалась в тени и скользнула мимо дона Гиберто, который нагнулся, пристегивая шпоры. Оказавшись напротив него, она тоже наклонилась и негромко сказала:

— Я буду на azotea, с южной стороны. Объезжайте вокруг дома.

Хотя слова эти были произнесены шепотом, я отчетливо их расслышал: звуки хорошо распространялись в тихой галерее. Тайное сообщение, но совершенно не мое дело; поэтому я пошел дальше, к себе в спальню.

Глава II

«ЛА ТУЯ!»

Отпустив слугу с приказом на рассвете подготовить лошадь, я сел у окна и закурил сигару. Ночь была не темной, потому что на небе светила луна, временами скрывавшаяся за облаками. Однако перед окном росло большое дерево — магнолия, и его тенистые ветви закрывали все пространство вокруг. На одной из верхних ветвей сидел чензонтл[28] и заполнял воздух своей несравненной мелодией. Я сидел, слушая его сладкий голос, пускал клубы дыма, пока птица неожиданно не замолчала. Песня ее оборвалась так внезапно, что я повернул голову в поисках причины. И услышал топот копыт и увидел всадника, который только что остановился под стеной в пяти или шести шагах от моего окна. Не нужен был свет луны, чтобы разглядеть красную манья на его плечах и понять, что этот тот самый человек, который только что у меня на глазах пристегивал шпоры. Он смотрел вверх, словно на что-то надо мной. Должно быть, увидел почти сразу, потому что моего слуха достигли звуки, более сладкие, чем песня чензонтла, — слова любви с уст Беатрис Альмонте. Слов было немного, произносились они торопливо, как будто говорящая опасалась, что ее услышат. Первые слова были произнесены вопросительно: «Вы здесь, Гиберто?» На что последовал немедленный ответ: «Si, si, querida[29]!»

Наступило короткое молчание, как будто кающийся, застенчивый, но не сопротивляющийся человек готовился сделать признание.

— Вы пообещали мне дать сегодня вечером ответ, — сказал молодой человек тоном напоминания.

— И сдержу свое слово, — послышался ответ сверху. — Вот!

Я видел, как всадник поднял руки и поймал какой-то предмет, брошенный сверху. Было достаточно светло, чтобы я разглядел, что это не письмо, а что-то более темное. Я мог бы никогда не узнать, что это такое, если бы не возглас поймавшего предмет.

— Ла туя! — воскликнул молодой человек, поднося предмет к губам и страстно целуя его. — Могу ли я в это поверить, Беатрис? Вы согласны стать моей?

— Вашей, Гиберто, вашей навсегда!

Я знал, что он держит в руках ветку кедра, той его разновидности, которую мексиканцы называют туя и которая считается символом верности в любви.

В ответ молодой человек в самых страстных выражениях стал благодарить девушку. Наступил новый период молчания, который нарушила Беатрис. На этот раз она заговорила умоляющим тоном.

— Но, Гиберто, зачем вам ехать в Сан Джеронимо? Это очень опасная дорога. Я слышала, как отец говорил, что на ней часто встречаются идейские бравос[30]. О, я так боюсь за вас!

— Не бойтесь, кверида! Поверьте, я сумею позаботиться о себе. Когда я на спине моего храброго Марко, — всадник ласково погладил лошадь по изогнутой шее, — ни один индеец в Коагуиле и на милю ко мне не подберется.

— Но вы знаете, что послезавтра Нативидад, — ответила девушка, все еще не успокоившаяся, — и отец намерен устроить большой праздник в честь нашего иностранного гостя — американо. Если вас не будет, мне будет совсем невесело. Я буду чувствовать себя такой одинокой.

— Пор сиерто[31]! Я буду на празднике, даже если придется всю ночь провести в пути. Но в этом нет необходимости. До Сан Джеронимо всего тридцать лиг, и Марко может