Агентство «Томпсон и K°» - Жюль Верн

– Действительно! – отвечал Робер, смеясь. – Но я считаю явление это установленным. Растворение, вероятно, достигло крайнего предела.

События, однако, должны были доказать ему противоположное.

Теперь дело шло о подъеме на самый конус по такой крутой тропинке, что казалось невозможным, чтобы лошади и мулы могли держаться на ней. Самые неустрашимые туристы отступили при виде этого головоломного пути и под предлогом крайней усталости выразили решительное желание вернуться в Оротаву кратчайшим путем.

Выдумать подобную экскурсию! Да ведь это безумие! Как мог человек здравомыслящий предложить ее другим, кроме разве профессиональных альпинистов? Почему бы уж не пуститься после того на Монблан?

Вот что говорили и прибавляли при этом другие, не менее благосклонные замечания. Раскаивались громко в том, что еще три часа тому назад верили в конечный успех путешествия. Подтрунивали над собой за то, что на минуту допустили, будто какой-нибудь проект Томпсона может иметь здравый смысл.

Надо было решиться отпустить разочарованных, присоединив к ним часть проводников и пятнадцать из двадцати лошадей, несших съестные припасы. Затем Томпсон немедленно начал восхождение на пик Тенерифе, не давая своим последним приверженцам времени раздумывать.

В первом ряду их фигурировал Пипербом. Точно тень своего администратора, ни на шаг не отступал он от него в последние пятнадцать дней. Быть может, в этом крылась его месть. Томпсон, крайне раздраженный, не мог избавиться от преследовавшего его, словно угрызения совести, толстяка. Шел ли он, Пипербом следовал по его стопам, говорил ли он, голландец жадно глотал его слова; только ночью освобождался он от него.

Как всегда, Пипербом и в этот раз был на своем посту. Морда его мула касалась хвоста мула Томпсона.

Если всадник и верховое животное не представляют собой двух животных, как это утверждает старинная пословица, то, во всяком случае – две головы, то есть две различные и часто противоположные воли. Поэтому-то, если Пипербом намеревался следовать по стопам администратора, если он хотел взобраться на конус до самого верха, то мул его был другого мнения. Сделав несколько шагов, он отказался следовать дальше. Животное находило груз свой слишком тяжелым!

Все физические и нравственные аргументы были пущены в ход, но мул, очевидно приняв неизменное решение, не поддавался убеждениям. Наконец он ясно выразил дурное настроение, сбросив свою тяжелую ношу на землю.

Пипербом убедил себя в необходимости оставить администратора и тоже отправился в обратный путь в обществе проводника и двух арьерос с лошадью, которые утешили его одиночество, между тем как его более счастливые товарищи продолжали восхождение.

Их было всего девятнадцать: три проводника, восемь арьерос, ведших четыре лошади, и восемь путешественников, а именно: Томпсон, которого его положение принуждало к настойчивости, Робер, Рожер де Сорг, Алиса и ее сестра, Джек Линдсей, Сондерс и Хамильтон. Леди же Хамильтон и мисс Маргарет, должно быть, уже давно прибыли в Оротаву под эскортом Тигга, галантно взявшегося сопровождать их. Ах, если бы мисс Мэри и мисс Бесси Блокхед находились тут! Они предпочли бы увидеть, как неблагодарный поднялся на вершину пика и бросился в кратер его, чем обратившегося в ухажера соперницы!

Оставшись среди этой сократившейся партии, Робер тотчас же был охвачен своими обычными заботами. Он живо погнал своего мула и поместился между Джеком Линдсеем и его невесткой, которых случай свел на краю обрыва, причем слегка задел Алису. Последняя, впрочем, точно поняв мотив Робера, не обиделась на эту несколько нервную поспешность.

Джек Линдсей тоже заметил маневр Робера, но так же, как и его невестка, не обнаружил этого. Только легко сжатые губы выдали его гнев, и он продолжал подниматься по склону, не оборачиваясь к врагу, который ехал позади него.

Подъем был изнурительный. На этой почве, рыхлой и обваливавшейся, каждый шаг требовал настоящего труда. Когда в шесть часов вечера после двухчасовых усилий раздалась команда «на привал», животные и люди были уже без сил.

Оказалось, что пришли к Альта-Виста, небольшой площадке, на которой находился барак для рабочих, добывающих серу. Тут наши путники должны были провести ночь.

Прежде всего подумали об обеде, который на этот раз оказался прекрасным и обильным вследствие уменьшившегося числа участников; потом занялись устройством ночлега. Холод был сильный. Закрытое помещение было необходимо.

Однако вряд ли Алиса и Долли, несмотря на свою закаленность, согласились бы остаться в этом убежище, уже заполненном рабочими с серной ломки. Они, пожалуй, предпочли бы холодную ночь такому соседству.

К счастью, Робер все предусмотрел, чтобы избавить дам от этой неприятности. Лошади были разгружены, и вскоре вырос удобный шатер, в котором благодаря маленькой печке и достаточному количеству топлива через несколько минут стало тепло.

День быстро клонился к концу. В восемь часов море стал заволакивать мрак, который с быстротой курьерского поезда несся приступом на берега, откосы и окружающие горы. В две минуты плато Лас-Канадас погрузилось в темноту. Только один пик Тенерифе еще сверкал, выплывая из невидимой бездны.

Солнечный диск достиг океана, линия горизонта отрезала часть его, между тем как необъятный теневой конус, отбрасываемый пиком, проходивший в минуту через всевозможные тона, дотянулся до Большого Канарского острова и последний луч светящейся стрелой канул в померкшем воздухе.

Алиса и Долли тотчас же удалились в свой шатер. Что касается мужчин, то они не могли под защитой барака обрести сна вследствие туч насекомых, на которых рабочие, казалось, обращали очень мало внимания.

Около двух часов утра, когда гнусные насекомые достаточно насытились, туристы немного заснули, но скоро раздался сигнал к отъезду. Нельзя было терять времени, раз хотели быть на вершине к рассвету.

Однако два туриста упорно затыкали себе уши. Один из них был сэр Джордж Хамильтон. Как мог он подниматься до самой вершины, когда малейшее движение причиняло ему жестокие страдания? Ночная свежесть положительно была пагубна для его благородных суставов. Ревматизм, бывший простым прологом на Большом Канарском острове, становился драмой на Тенерифе.

Другой упрямец не мог бы представить такого уважительного оправдания. Его здоровье было превосходно, и, что являлось еще более отягащающим обстоятельством, самые серьезные причины должны были заставить его мужаться. Но для человека измученного нет серьезных доводов, а Томпсон уже был окончательно измучен. Поэтому на зов Игнасио Дорта он отвечал лишь нечленораздельными звуками и дал уйти последним туристам. Он полагал, что уже достаточно сделал для их удовольствия.