Пикник на Аппалачской тропе - Игорь Зотиков

Оба эти человека не раз бывали в СССР и, мне кажется, полюбили нашу страну. Луи во время своих поездок в Москву, на БАМ, в Волгоград и другие места пришел к выводу, что лучшее, что может сделать в наше время военный, — это постараться жить в тесном контакте со страной, которая некоторыми рассматривалась как потенциальный противник. США. И поэтому Кроссби писал письма, приглашал, убеждал в полезности такой дружбы даже тех, у кого на плечах были погоны военного.

Луи Кроссби и его жена Люси — типичная «полковница»: дородная и добрая, уверенная в себе, привыкшая быть первой дамой маленьких «королевств» — гарнизонов, — любили устраивать вечеринки, куда приглашались многие сотрудники КРРЕЛ. После трех-четырех рюмок застенчивость у Луи проходила, и он с удовольствием, хотя и медленно, разговаривал со мной на хорошем русском языке, которым он занимался каждый день в течение всей своей службы в КРРЕЛ.

Американские военные меняют место своей службы каждые два года. Иногда, в виде исключения, их оставляют на второй срок, Луи пробыл в КРРЕЛ два срока, мечтал о новом месте службы, связанном с Россией, например, в американском посольстве в Москве. Но его мечта не осуществилась, и я потерял его след.

С Андреем Владимировичем я встретился впервые тогда же, в мой первый приезд в КРРЕЛ. Немолодой, полнеющий, с круглой лысой головой человек в очках с очень выпуклыми стеклами, за которыми расплывались очертания круглых бледно-голубых глаз, сказал вдруг на чистом, даже чересчур правильном русском языке: «Здравствуйте, Игорь Алексеевич, рад приветствовать вас у нас в гостях. Я — Андрей Владимирович».

Дело было в январе на севере США. Было холодно. Мы с Андреем Владимировичем быстро шли от одного здания к другому. Оба были в пальто. Я — в шапке, а он прикрывал свою блестящую лысину то одной, то другой рукой. Он понял мой взгляд. Улыбнулся сконфуженно:

— Шапки у меня не приживаются. Любую шапку я теряю где-нибудь в течение недели. Вот и бегаю так…

Андрей Владимирович родился в России, где-то под Ригой, за несколько лет до первой мировой войны в семье инженера русской императорской железной дороги. Когда началась первая мировая война и русские армии стали отступать, семья Ассмусов и с ней маленький Андрей эвакуировались куда-то в глубь России на юг, под Тифлис. После гражданской войны, по договору между Советской Россией и Латвией, все, кто эвакуировался из Латвии в] период первой мировой войны, могли вернуться в Латвию. Семья Ассмусов и с ней мальчик Андрюша вернулись в Ригу, ставшую столицей буржуазной Латвии. Но там не нашлось работы для русского инженера, знающего только русский и немецкий языки и не умеющего говорить по-латышски. Семья переехала в Германию. Здесь Андрей кончил школу, потом институт, стал инженером-механиком по грунтам, фундаментам. Женился он тоже на русской. Звали ее Софьей Павловной. А потом пришел фашизм, война с СССР. Ассмусы, как выходцы из России и не примкнувшие к фашизму, жили на грани жизни и смерти. После войны они эмигрировали в Америку.

Об Андрю американцы рассказывали легенды: о его уме, знаниях, и феноменальной рассеянности, о том, как он начал работать в КРРЕЛ. Рассказывали также о том, как Ассмус одно время зарабатывал деньги, делая переводы советских научных статей из журналов по механике льда и мерзлых грунтов. Переводы сначала нравились заказчику, которым было учреждение — предшественник КРРЕЛ, — но потом разразился скандал. Оказалось, что переводчиком Ассмус был никудышным. Начав перевод, он увлекался и часто развивал мысли дальше того, что писал автор оригинала. Иногда Ассмус писал даже другие формулы. Андрей Владимирович лишился этой работы. И вдруг выяснилось: все, что писал Андрю, было правильно. Только его переводы были не переводы, а как бы новые научные статьи, написанные на базе того, что он должен был переводить, новые, улучшенные или исправленные статьи. Так Андрей Владимирович стал инженером, а потом научным сотрудником КРРЕЛ, автором ряда великолепных работ по прочности морского льда и в конце концов научным руководителем КРРЕЛ.

Но мне больше запомнился рассказ, который я услышал от Софьи Павловны: Андрей Владимирович еще не вернулся, и я ждал его, сидя за столом в большой, старинно-русской гостиной дома Ассмусов со множеством венских стульев и кадушек с фикусами. Софья Павловна угощала меня чаем и рассказывала о жизни: первые их девочки родились еще в Германии, сразу после войны. Голод. Собирали на свалках отбросы. Кормили детей кашицей из размятой картошки и моркови. Решили эмигрировать в Америку, но туда «брали» с относительно хорошим здоровьем, а у Андрея во время бомбежек была повреждена рука. Но потом руку удалось восстановить после тяжелой операции, благо у самой Софьи Павловны было медицинское образование, диплом врача.

Когда приехали в Нью-Йорк — сначала жили в одной комнате с братом Андрея, который приехал туда раньше. Потом их отправили в Филадельфию. Там Андрей наконец нашел работу: начал переводить с русского технические статьи для библиотеки Конгресса. Потом он нашел работу и в самой библиотеке, и семья переехала в Вашингтон. Жили в большом многоквартирном доме на горе. На машину денег не было, а все магазины были под горой. С тяжелыми сумками карабкались наверх. Экономили каждую копейку. Не было стиральной машины. Стирали в кухонной раковине и в ванной, несмотря на то что на первом этаже дома была прачечная самообслуживания. Она стоила двадцать пять центов, но приходилось даже такие гроши экономить, поэтому стирали дома. Но белье надо было сушить, а соседи ругались. Поэтому в парке рядом с домом повесили веревку и вешали там белье ночью, чтобы никто не видел.

Потом Андрея приняли на работу в учреждение — предшественник КРРЕЛ, и они должны были переехать в место, где это учреждение находилось, в штат Иллинойс, под Чикаго. Сняли дом. Андрей оставил в нем семью, а сам поехал на полгода в командировку в Гренландию. Но оказалось, что до Ассмусов в этом доме долго никто не жил, он стоял брошенным, неубранным. Когда туда приехали Ассмусы, оказалось, что в нем уже жили несметные полчища мышей. А дети были совсем крошки. Кое-как удалось справиться с этой проблемой.

Со временем стали обживаться. Вернулся Андрей, пожил немного, его снова отправили, теперь уже в Антарктиду, на восемь месяцев. И вдруг через месяц — телефонный звонок: «Это миссис Ассмус? Говорят из Красного Креста. Только что в Антарктиде разбился самолет. Экипаж и пассажиры погибли. По документам в нем должен быть и ваш муж. Но он не числится в списке погибших. Так что, мы надеемся, все будет хорошо…»

В этот момент на нервной почве Софья Павловна ослепла. Только через несколько дней, после того как стало известно, что Андрей жив, постепенно начало восстанавливаться зрение. Потом тяжело болели дети. Одно время считали, что у Ирины лейкоз. Правда, диагноз этот потом, к счастью, оказался ошибочным. «Вот так, Игорь Алексеевич, жизнь — нелегкая штука…» — закончила рассказ Софья Павловна, увидев в окно, что подъехал Андрей Владимирович.