Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

колотясь о стены и потолок, чешуя лопалась, выпуская струйки смрадного дыма. Тварь умирала вместе со своим хозяином – или рабом?

Я отпрянул от нее, упал, и надо мною вознесся косматый силуэт с горящими глазами. Палица вломилась в пол рядом с моей головой, запорошив глаза и рот каменным крошевом. Кашляя и отплевываясь, я откатился и еще раз выстрелил наугад. Вопль боли вырвался из простреленной груди Палемона. Снова взметнулась палица, но тут извивающийся хвост чудовища огрел гиганта по ногам, и он, отлетев, врезался головой в стену.

Он сполз на пол, не выпуская из рук дубины, а содрогания многоглавой змеи становились все слабее, пока не стихли совсем.

Я лежал в темноте, тяжело дыша; мне вторило тяжелое дыхание Палемона. Потом он заговорил:

– О мой мальчик… мой глупый мальчик… разве я хотел тебе зла?

– Ты еще жив, проклятый дьявол?

– Дьявол! Я лишь защищал последние крохи своего мира. Но пусть дьявол; куда хуже, что я стал философом! – Палемон мрачно засмеялся, но смех его перешел в хрип.

Вопреки всему, я понимал его. Бесконечное множество лет жили они вместе – герой и чудовище, некогда враги, ныне – последние свидетели безвозвратно минувшего. С их смертью навеки уйдет живая память об эпохе, где ужасное и прекрасное сливалось в безупречной и неразрывной гармонии.

Палемон издал последний клокочущий хрип и затих. А я долго еще лежал во тьме, мечтая лишь об одном – раствориться в ней и больше не существовать.

Только к вечеру я нашел в себе силы выбраться из пещеры.

Шум волн стих, будто по волшебству. Теперь, когда мой страшный дед умер – как Тео, как дядя Никос, как старик Яни, как мой изверг отец, как моя бедная мать, как Пенелопа, которая никогда не была моей, – море набегало на скалы мягко, умиротворенно. Улегся и ветер. И алмазными россыпями сияли созвездия, среди которых, приглядевшись, можно было различить Гидру и Геркулеса.

В следующем году началась война.

Анатолий Уманский

Ковчег

Бушеру было холодно. И не только потому, что старинный парижский особняк, занимаемый музеем лейб-гвардии казачьего Его Величества полка, почти не отапливался, – у беглецов из погибшей страны были сложности с финансами. Все равно здесь не хуже, чем в его убогой комнатушке – на дрова жалованья смотрителя не хватало. Нет, такое Бушер вполне мог бы пережить – забившись в темный угол зала древнерусских ценностей, укутавшись в плед и глядя, как в чахлых лучах заходящего солнца, которые проникают сквозь пыльные стрельчатые окна, мерцает вырывающийся изо рта пар. По крайней мере, эти серебристые клочья срывающегося с губ дыхания напоминали ему, что остатки легких еще могут поддерживать в нем подобие жизни.

Но холод, мучивший его все эти годы, был иным. Он шел изнутри. Он пропитал все его тело там, в проклятых окопах, оставшись с ним навсегда, так же, как отравленные газы навсегда изуродовали его легкие. Холод был клеймом, напоминавшим Бушеру, что, пусть он и вырвался из цепких лап смерти тогда, промозглым летом 1915 года, но остался помечен ею, и принадлежит ей навеки, как и миллионы других.

Пламя вокруг. Пламя, клубы дыма и яда. Раздувшиеся трупы людей и лошадей под ногами, в грязных лужах. Пламя и внутри – отрава впивается в плоть. Пламя ярости. Штык раз за разом вонзается в мертвеца. Кашель рвется наружу, пропитанная мочой и остатками антихлора тряпка срывается с лица, кровавые брызги вылетают из пересохшего рта на германца. Тот таращится с бесконечным ужасом, навсегда застывшим в остекленевших глазах, как мертвые мухи в первобытном янтаре.

Воспоминания, не покидавшие Бушера ни на минуту и лишь иногда ослаблявшие свою ледяную хватку, вновь безжалостно скрутили его мысли. А следом отозвались сухим, дерущим изнутри кашлем легкие. Газовый зверь пробудился и снова рвал его плоть своими когтями. Бушер привычно посмотрел на ладонь, которой прикрывал рот, ожидая увидеть там капельки крови. Но их там не было. Пока не было.

Сотрясаясь в очередном приступе кашля, Бушер не заметил, как в зал вошел невысокий кругленький человечек. Он направился к одному из стендов и посмотрел на лежащую под стеклом рукопись.

– «Таинственное учение из Ал-Корана на Древнейшем арабском языке, весьма редкое – 601 года», – медленно прочитал новоприбывший пояснительную надпись рядом с толстой книгой в кожаном переплете. Он стоял спиной к Бушеру, опираясь на трость, словно для грузного тела опор в виде двух коротеньких ножек-окороков было недостаточно. Что-то в этом толстом посетителе, в его манере двигаться неожиданно бесшумно при таких габаритах, казалось Бушеру смутно знакомым. – Прелюбопытнейшая вещица, не находите?

Бушер фыркнул и потянулся к портсигару. Вогнать одну отраву в легкие, искореженные другой, было одним из немногих сохранившихся в его жизни удовольствий.

– Это подделка.

– Да вы что?! – воскликнул человечек. В его удивлении сквозило притворство. И все же Бушер продолжил – не смог устоять перед искушением и прочитать первую за долгие годы лекцию.

– Это рукопись из коллекции Александра Сулукадзева. В начале прошлого века этот титулярный советник и археограф-любитель собрал обширную коллекцию исторических документов. Ее даже приняла в дар как необыкновенную ценность Императорская публичная библиотека. Только гораздо позже удалось установить, что Сулукадзев – талантливый мистификатор и лишь немногие из его рукописей подлинны.

Голос Бушера, скрипучий и глухой от редкого использования, постепенно окреп и приобрел былую довоенную мощь.

– В частности, вот эта – откровенная фальшивка, – продолжал оживившийся смотритель. – Любой мало-мальски сведущий в исторических вопросах и достаточно внимательный наблюдатель заметил бы, что это якобы повествование о магометанской вере, судя по дате, создано за десятилетия до появления не только Корана, но и самого ислама в современном виде.

Зал наполнился непривычным ритмичным звуком, словно где-то в темном, затянутом паутиной углу захлопала крыльями летучая мышь. Бушер не сразу понял, что это аплодисменты.

– Узнаю. Все такой же зануда, – сказал человечек, повернувшись к смотрителю. – Я сразу был уверен, но на всякий случай решил удостовериться – вдруг двойник попался.

Бушер, в отличие от гостя, не сразу понял, кто перед ним. И лишь стащив с крючковатого носа, протерев и водрузив на место очки, поверил наконец собственным глазам и прошептал:

– Птицын.

– Бушер. Как всегда, зануда до конца, да, Мясников? – сказал Птицын. – Узнаю человека, не способного рассмешить даже пьяную гимназистку. Мог бы, в конце концов, переназваться как-то пооригинальнее.

Он толкнул дверь забегаловки на рю д’Алезья, указанной Бушером, и едва не отшатнулся.

– Ну и вонь… Ты ради ароматов сюда заходишь? – поморщился Птицын, усаживаясь за потертый столик.