Вся Агата Кристи в трех томах. Том 3 - Агата Кристи

для чего. Будь у нее причина, которую она сочла бы достаточно весомой, я верю, что она способна была бы расправиться без суда. Она такой человек.

— Она ведь тоже беспокоилась о том, чтобы у Бренды были компетентные адвокаты?

— Да. Я полагаю, это вопрос совести. Ни минуты не сомневаюсь, что, если бы она это сделала, она не стала бы перекладывать на них свою вину.

— Скорее всего, нет. Но могла ли она пришибить Жозефину?

— Нет, — сказал я, подумав. — В это я не могу поверить. Что-то такое, кстати, мне говорила Жозефина… Крутится в голове, но не могу вспомнить. Выскользнуло из памяти. У меня отчетливое ощущение, что что-то с чем-то не совпадало… Только бы вспомнить…

— Это не страшно, — утешил меня отец. — Постепенно вспомнится. Еще у тебя есть кто-нибудь на подозрении?

— Да. И даже очень. Что тебе известно о детском параличе? О его воздействии на характер, я хочу сказать.

— Ты имеешь в виду Юстаса?

— Да. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что Юстас самый подходящий претендент. Он не любил деда, был на него в обиде. Он мальчик странный и неуравновешенный. То есть явно не в норме. Он единственный в семье, кто мог бы, по моим представлениям, спокойно пристукнуть Жозефину, если она что-то про него знала — а похоже, что знала. Эта девочка знает все про всех. И все записывает себе в записную книжечку…

Меня вдруг осенило.

— Боже, какой я осел! — только и оставалось мне воскликнуть.

— Что случилось?

— Теперь я знаю, что было не так. Мы решили, Тавернер и я, что этот погром в комнате у Жозефины, эти сумасшедшие поиски были затеяны ради писем. Я думал, что она их заполучила и спрятала на чердаке. Но когда мы с ней разговаривали позавчера, она ясно сказала, что письма спрятал сам Лоуренс. Она видела, как он спустился с чердака, пошла по его следам и обнаружила письма. И конечно же, прочитала. В этом уж можно не сомневаться. А потом оставила там, где они лежали.

— Ну и что из этого?

— Разве ты не видишь? Очевидно, кто-то искал в ее комнате не письма, а нечто совсем другое.

— И это другое…

— Черная записная книжечка, где она записывает свои «разоблачения». Эту книжечку и искали. Еще мне кажется, что тот, кто искал ее, так ее и не нашел. Значит, книжечка и сейчас у Жозефины. Но если так…

Я даже привстал.

— Если это так, — сказал отец, — значит, ей все еще грозит опасность. Ты это хотел сказать?

— В безопасности она будет только тогда, когда уедет в Швейцарию. Ты ведь знаешь, что ее собираются туда послать?

— А сама она хочет ехать?

Я задумался:

— Не уверен.

— Тогда она, скорее всего, и не поедет, — заключил отец. — Насчет опасности ты прав. Поэтому поезжай в Суинли Дин как можно скорее.

Но все-таки кто же это мог быть? Юстас? Клеменси? Я был близок к отчаянию.

— Факты, по-моему, ясно указывают в одном направлении… — тихо сказал отец. — Меня удивляет, что ты сам этого не видишь.

Гловер открыл дверь:

— Прошу прощения, мистер Чарльз, вас к телефону. Мисс Леонидис звонит из Суинли Дин, говорит, что очень срочно.

Меня охватил ужас — повторялось все точно, как в прошлый раз. Неужели снова Жозефина? А вдруг убийца на этот раз не промахнулся?…

Я поспешил к телефону:

— София? Это я, Чарльз.

В голосе Софии было какое-то глухое отчаяние.

— Чарльз, ничего не кончилось. Убийца все еще здесь.

— Что ты хочешь сказать? Что случилось? Опять Жозефина?

— На этот раз не Жозефина. Няня.

— Няня?

— Да. В стакане было какао — это был Жозефинин стакан, она не стала пить и оставила на столе, а няня решила, что жалко выливать, и выпила.

— Бедная няня! Она в тяжелом состоянии?

Голос Софии дрогнул:

— Чарльз, она умерла.

24

Снова начался кошмарный сон.

Я думал об этом, сидя в машине, когда мы с Тавернером ехали из Лондона в Суинли Дин. Это было точное повторение нашего прошлого путешествия.

Тавернер иногда произносил какие-то бранные слова. Я же время от времени твердил тупо и бессмысленно одну и ту же фразу: «Значит, это не Бренда и не Лоуренс. Значит, не Бренда и не Лоуренс».

Верил ли я сам в это? Скорее мне хотелось верить, хотелось уйти от других, более зловещих предчувствий…

Они влюбились друг в друга и писали друг другу глупые, сентиментальные, любовные письма. Они уповали на то, что старый муж Бренды скоро спокойно и тихо отойдет в мир иной, — я даже не был уверен, что они так уж жаждали его смерти. У меня было чувство, что отчаяние и тоска несчастной любви их вполне устраивают, даже больше, чем перспектива будничной супружеской жизни. Бренда вряд ли была страстной женщиной. Для этого она была слишком анемична, слишком пассивна. Она мечтала о романтической любви. Думаю, что и Лоуренс тоже был из тех, для кого несбывшиеся надежды и неясные мечты о будущем блаженстве значат больше, чем утехи плотской любви.

Они попали в ловушку и, насмерть перепуганные, не могли сообразить, как из нее выбраться. Лоуренс сделал невероятную глупость, не уничтожив письма Бренды. Его письма Бренда, очевидно, все же уничтожила. Иначе бы их нашли. И вовсе не Лоуренс положил мраморного льва на дверь прачечной. Это был кто-то другой, чье лицо по-прежнему было скрыто от нас маской.

Мы подъехали к двери. Тавернер вышел, я последовал за ним. В холле стоял какой-то незнакомый мне человек в штатском. Он поздоровался с Тавернером, который сразу же отозвал его в сторону.

Внимание мое привлекла гора чемоданов в холле. На всех чемоданах были бирки с адресом. Пока я смотрел на них, по лестнице спустилась Клеменси. На ней было ее неизменное красное платье, пальто из твида, а на голове красная фетровая шляпа.

— Вы приехали как раз вовремя, чтобы попрощаться, Чарльз, — сказала она.

— Вы уезжаете?

— Да. Мы сегодня вечером едем в Лондон. Самолет завтра рано утром.

Она была спокойна и улыбалась, но глаза глядели настороженно.

— Но сейчас вы ведь не можете уехать.

— Почему не можем? — Голос сразу стал жестким.

— А смерть…

— Смерть няни к нам не имеет никакого отношения.

— Может быть, и нет. Тем не менее…

— Почему вы говорите «может быть, и нет»? Она действительно к нам не имеет отношения. Мы были у себя наверху, складывали остатки вещей. И ни разу не спускались вниз, пока какао стояло на столе