Сетевые публикации - Максим Кантор

Закончив выступление, Мединский покинул институт, но на заседании остался советник президента Толстой. Он рассказал ДОЖДЮ, как будет решаться проблема с институтами.

Владимир Толстой, советник президента по культуре: Я думаю, что вначале действительно пройдет заслушивание всех концепций и планов всех институтов, потом эта общественная рабочая группа доложит министру. Министр, видимо, будет совещаться в каком-то необходимом ему кругу, и принимать административные и управленческие решения, такие, какие министерство сочтет нужным.

Толстой также отметил, что искусствоведческие институты вряд ли будут сокращены в ближайшее время. Он со своей стороны постарается сделать так, чтобы им дали, например, год, чтобы доказать свою актуальность.

То есть, в лучшем случае, в течение года ученые должны будут доказать, что они актуальны.

Это ведь в голову сразу и не вместить, как историку доказать, что его наука актуальна?

И кто будет судить?

Остается добавить, что представители так называемого актуального искусства — готовые выступать по любому поводу, в данном случае молчат. Видимо повод не достаточно актуальный.

Большинство из «актуальных» мастеров давно уже сотрудничает с другим академическим учреждением: совмещают борьбу за авангардное с членством в Академии Церетелли. Это факт нашего радикального движения.

Каждые день, глядя на актуальное искусство, российское правительство, авангардистов, казнокрадов — думаешь, что мера паскудства уже достигнута. Иногда надежда мелькнет: вдруг они друг дружку съедят, болотные — правительственных, а правительственные — болотных.

Но нет, они только на площадях ссорятся, на самом деле они заодно, кушают за общим шашлыком у Церетели.

А запивают кровью ученых.

На заметку менеджеру (13.12.2012)

В начале ХХ века самой сильной школой искусствознания была немецкая школа.

Это настолько очевидный факт, что даже не требует дискуссий.

Отцы у искусствознания были достойные, задали хороший ритм работы.

Помимо философии Гегеля, в которой весьма важен раздел Эстетики — присутствовали Лессинг, Винкельман, а дальше уж пошло само — и Трою Шлиман открыл, а уж про Варбурга и говорить нечего.

Немцы умеют учиться и преподавать умеют. Это ведь особое, крайне занудное дело — тут германский характер себя показал.

Это не инсталляции — это наука, тут надо не торопясь заниматься, думать, сравнивать, на разных языках читать, даты учить, запоминать всякое.

То была действительно лучшая в мире школа искусствознания. И античная история — самая сильная.

Затем историкам и искусствоведам Германии было предложено наладить эффективность работы в своей отрасли.

И все. Закончилось время германских достижений в искусствознании и истории античности.

Институт Варбурга теперь в Лондоне, это наиболее уважаемая инстанция — если говорить об истории искусств.

А в Германии искусствознания (по сравнению с тем, что было) практически нет.

Сказки Бажова (15.12.2012)

Рассказываю заурядный исторический анекдот, случай из жизни; не ищите подтекста — второго дна нет. Истории лет двадцать. Место действия — квартира Ростроповича и Вишневской на авеню Жорж Мандель.

Это была огромная квартира, в ту пору я таких квартир и не видывал. То есть, я не подозревал, что человеку нужно столько места, чтобы поесть и отдохнуть.

Потом и в Москве стали строить очень большие квартиры — для демократически настроенных менеджеров нефтяных корпораций; но в ту пору Советская власть еще не до конца прошла, и квартира музыканта производила сильное впечатление. Не знаю уж сколько в ней было метров, но главный зал был как ипподром, и самое поразительное — от края до края, вдоль всей гостиной стояли толстые малахитовые колонны. Я не помню, сколько их там было — не знаю. Может быть, десять. Все вместе напоминало египетский храм. Повторяю, колонны были из малахита, зеленого камня, описанного сказочником Бажовым.

Мы в тот вечер рассматривали коллекцию, у Славы было много хороших картин; говорят, что собрание нынче развешано в президентском дворце в Питере. На авеню Мандель картины смотрелись неплохо, но признаться, великолепие зала и малахитовые колонны затмили крестьянок Венецианова.

Через пару дней я оказался там же с четой Зиновьевых. Александр Александрович, собираясь в гости, одевался точно так же, как для похода на почту, но Ольга принарядилась, даже украшения надела, в частности, на палец — малахитовое кольцо.

Кольцо произвело впечатление, действительно, красивая была вещь. Галина Павловна сказала: Какая прекрасная вещь! Вы можете себе это позволить?

Разговор в тот вечер шел о судьбах России, ругали коммунизм. Я очень люблю Ростроповича и Галину Павловну. Он — великий музыкант, она — великая певица. Все свои сокровища они, несомненно, заслужили. А то, что его коллекция осела, в конце концов, у Путина в хоромах — случайность. Повторяю: подтекста в истории нет, рассказ о том, что все относительно.

Тем более, что лет через пять я оказался в квартире одного из заместителей Лукойла, и воспоминание о квартире Ростроповича потускнело. А потом уже такое началось. Совершенно не до музыки.

Сиротство русской демократии (18.12.2012)

Путину не с кем поговорить о демократии, оппозиции претит родство с народом, искусство более не принадлежит массам, рабочие лишены профсоюзов, — проблема сиротства значительно масштабнее, не только детей касается.

Все мы подкидыши либеральной демократии: в подоле принесла она русский народ на порог цивилизованного мира, но ребенка взять не спешат. Счастливчиков усыновили, но отнюдь не всех.

Количество российских сирот в приютах подсчитано неверно.

Называют цифру 700.000 сирот по стране, но эти данные занижены как минимум вдвое.

Отчего-то считают только детей; но в нашем отечестве лишены родительской опеки прежде всего взрослые.

Пройдитесь по Лондону: российское сиротство вопиет в Белгравии и Кенсингтоне.

Вытекающие из России миллиарды — это деньги на приюты, на подарки сиротам, на компенсацию утраченного национального достоинства, это субсидия за отказ от ласк Родины-матери.

Особняки и виллы — это ни что иное, как дома призрения, сиротские приюты, а политическое убежище, коего добиваются обладатели миллиардов — это стандартная прцедура усыновления.

И, когда лишенные материнства чада, отторгаются даже и от мачехи — что может быть горше?

Если можно ущемить права этих сирот — то с какой стати выделять в отдельную категорию детей?

Чем дети лучше?

Лишить американцев права усыновлять российских детей только справедливо: либо о всех сиротах заботиться, либо уж ни ком.

Вообще говоря, государство существует затем, чтобы заботиться о детях и стариках. Союзы предприимчивых взрослых это не государство вовсе — это армия, банда, корпорация, малина.

Исходить следует из реальностей нашего малинового бытия, а вовсе не из фантахзий на тему государственности.

В данной реальности Оливеру Твисту естественно опускаться на дно вместе с другими детьми-воришками и взрослыми ворами, а шанс того, что Оливера выведут из притона — исчезающе мал.

Вероятно, мальчик впоследствии не пожалеет, если ему дадут ускользнуть из родной среды — но малина всегда крайне строга в отношении своих понятий.

Уж если общество взрослых дяденек дозволяет старикам нищенствовать, а детям сиротствовать, то надо быть последовательными.

Закрываться щитом из детей — законное право любого бандита.

Закон Маугли (21.12.2012)

В стране, внедрившей капитализм без профсоюзов и торгующей всем: от депутатского кресла до места в яслях — отмена торговли детьми есть сугубо революционное решение. Наперекор всему — детьми не торгуем. Всем торгуем, а детьми теперь не торгуем.

Ученые должны отчитываться за эффективность проживания на земле, а дети пусть живут, не принося денежной пользы Родине.

Сколь благородно такое решение.

Продавать ребенка анти-патриотично, дети-сироты, подкидыши, сопливые и неухоженные малолетки — это будущее страны. Звучит по-спартански твердо.

Безусловно, в спартанском или афинском государствах именно так и поступили бы.

Впрочем, греки бы ахнули, узнав, что в детский сад и ясли можно отдать ребенка за плату, превышающую зарплату матери.

Греки бы подивились повороту судьбы спасенного от ига ребенка.

А как дошло бы до платного образования, до пропасти между провинцией и столицей, между богачами и нищими — греки бы приуныли.