Карпатская рапсодия - Бела Иллеш

Когда карательная экспедиция была готова выехать, генерал взял свой приказ обратно, так как французы отказались от сделки. В очистке леса были заинтересованы «свиньи-швейцарцы», купившие заповедник, но не желавшие купить землю Шенборна.

«Пусть свиньи пожрут, что посеяли, — думал генерал. — Я очищу лес только в том случае, если швейцарцы заплатят столько же, за сколько они могли бы получить шенборновские угодья. Ровно столько же — и проценты».

Генерал и другие господа, управлявшие маленькой страной из Ужгорода, предполагали, что лес был захвачен крестьянами и его защищали от горожан. Они не имели понятия о том, что под деревьями Цинка Панна прячется маленькая армия, состоявшая из остатков двух разбитых армий и отдельных беженцев. Они забыли, что еще недавно армии в Подкарпатском крае передвигались взад-вперед так же свободно, как в другое время — торговцы лесом и агенты по продаже вина. Только с меньшим знанием дела, чем торговцы.

В лесу Цинка Панна нашли приют остатки разбитой армии генерала Петрушевича. Генерал Петрушевич не был родственником Миколы. Это была просто насмешка судьбы, что руководитель Галицийской Украинской Народной республики, сражавшийся на Северных Карпатах против поляков и французских цветных войск, носил ту же самую фамилию, что и командир Русинской Красной гвардии, воюющей на южных склонах Карпат против румынских, чешских и французских армий. Это совпадение дважды ловко использовал генерал Сикорский.

Когда в 1919 году Сикорский вел истребительную войну против Украинской Народной республики и объяснял общественному мнению причину ужасных кровопролитий, — он ссылался на то, что украинцами руководит большевик Петрушевич, а против большевиков, это знало общественное мнение Польши, разрешалась любая жестокость. Когда в 1920 году тяжело раненый Микола Петрушевич предстал перед польским военно-полевым судом, судьи Сикорского приписали ему все то, что совершил генерал Петрушевич против польских солдат.

В апреле 1919 года генерал Петрушевич потерпел окончательное поражение и, оставив свою армию, бежал в Прагу. Его офицеры сдались в плен Сикорскому, а большая часть солдат разошлась по домам. Часть армии бежала через Верецкинский проход в Подкарпатский край. Около полутора тысяч человек перешли через исторический перевал: кто пешком, кто верхом, кто с винтовкой на плечах, а кто вместо винтовки тащил «ценные вещи» — засунутые в мешок постельные принадлежности, платья и тому подобное барахло. Одеты они были кто во что горазд. Большая часть солдат была облачена в старую форму австрийской армии, а их фуражки напоминали фуражки солдат царской армии. На одних были темно-зеленые охотничьи куртки, красные гусарские брюки и гонведские башмаки, на других — блестящие украинские доломаны, боснийские штаны и лапти; некоторые были слишком молоды для того, чтобы носить оружие, другие — слишком стары и утомлены, но все — все до одного — грязные, изможденные, голодные…

«В Венгрии всякий может есть сколько влезет!»

Этот лозунг объединил их так же, как грязь и усталость сделали их похожими друг на друга. Только немногим пришло на ум, что война на Южных Карпатах — их война. Может быть, того, чего не добился для народа Карпат генерал Петрушевич (возможно, он не захотел), добьется «Красный Петрушевич».

Они прибыли в Верецке к вечеру 30 апреля — в тот день, когда Красный Петрушевич попал в плен в Намени.

Из труб верецкинских домов шел дым.

Варят ужин!

Утомленные, еле волочившие ноги солдаты пошли быстрее. Заспешили даже те, кто спал на ходу.

У входа в деревню их встретил пулеметный огонь. Оккупировавшие деревню румыны стали в упор расстреливать прибывших украинцев.

Та-та-та-та-та-та-та-та-та-та…

Из полутора тысяч украинских солдат до леса добралось только четыреста. Румыны не преследовали их — они боялись леса.

Добрая половина спасшихся была ранена. Через несколько дней остались в живых очень немногие. Умерли и те, кто при своевременной медицинской помощи мог бы быть спасен.

В поисках продовольствия двести с лишним украинских беглецов постепенно отошли к югу. Там, в южной части леса, они натолкнулись на остатки красных отрядов Кестикало, и, как это часто бывает с людьми, у которых одинаково тяжелая судьба, обе разбитые армии вскоре стали бороться друг против друга не на жизнь, а на смерть.

Те войска, с остатками которых верецкинский кузнец Кестикало бежал в лес Цинка Панна, образовали во время гражданской войны северный фланг Русинской Красной гвардии. Перед ними стояла задача пойти на помощь Моргенштерну, защищавшему древний город Ракоци — Мункач, когда ему угрожали с запада чехи, а с востока — румыны. Еврей-портной напрасно с нетерпением ждал Кестикало. Он даже послал ему навстречу отряд красных гусар. Но и они не возвратились. Он был принужден сдать город и отступить к Берегсасу, где находился Микола с главными силами Русинской Красной гвардии.

Северный фланг не пришел на помощь Моргенштерну, потому что там начался разлад.

Красногвардейцы, происходящие не из окрестностей Верецке, не признавали Кестикало своим командиром, потому что они не очень давно знали кузнеца-финна, и не приняли Сопко, которому Кестикало хотел передать командование, так как его они знали слишком давно, с того времени, когда Сопко был таким же оборванным лесным рабочим, как и они. Красногвардейцы совещались три дня и три ночи о том, кому доверить руководство, а в это время румыны отрезали путь, ведущий в Мункач. Когда в результате трехсуточного совещания руководство снова доверили Кестикало, было уже поздно. Кестикало пытался прорваться к югу, где находился Микола Петрушевич, но оказался между румынами и чехами и потерпел тяжелое поражение. С остатками своих войск он бежал в лес. В лесу ему встретились аванпосты остатков двух разбитых армий. Вскоре они перестали драться и подружились. Спустя короткое время все стали слушаться Кестикало.

Став признанным командиром, Кестикало не знал, с чего начинать. В один прекрасный день, поручив командование лесному рабочему Горлицкому, Кестикало исчез. Солдаты думали, что он больше не вернется. Но они ошиблись. Через неделю Кестикало возвратился в лес. С ним пришли молодой человек и старушка. Молодого человека звали Микола Петрушевич, а старушку — Маруся Петрушевич.

Мы гуляли с Миколой взад и вперед по обледенелой лесной поляне. Он спрашивал, я отвечал.

— Умер!..

— Стал предателем…

Почти на все вопросы Микола получал такие ответы.

Когда он узнавал, что кто-нибудь из его старых товарищей умер, он долго молчал и почему-то закрывал глаза. Когда же я говорил, что кто-нибудь, кого он считал своим товарищем, своим братом, предал наше дело, он ударял по воздуху сжатой в кулак рукой.

Вокруг нас царила глубокая тишина. Согнувшиеся под бременем снега ветки огромных дубов, окружавших поляну, качались.

— Мало нас осталось, — вздохнул я.

Микола, дрожа как от холода, плотнее запахнул теплую крестьянскую шубу.

— А Филипп Севелла? — спросил он со страхом в голосе.

Я долго не отвечал.

— Скажи, что умер! — крикнул Микола.

— Умер. Сразу же после катастрофы его арестовали и повели в военную тюрьму на бульвар Маргариты. Три месяца мучили его… Сидевшие вместе с ним говорят, что на нем мясо висело клочьями. Ему выбили глаз. Но как его ни мучили, он на каждом допросе повторял, что он делал все из убеждения и жалеет, что не мог сделать больше.

Микола облегченно вздохнул.

— Не думал же ты о нем, что… — начал я, но Микола перебил меня.

— Филипп Севелла был настоящим человеком! — сказал он очень громко, почти крича. — Такие люди бывают только среди наших, только у нас могут быть такие!.. — проговорил он с непривычной для него торжественностью.

Хижина из сосновых веток, в которой жил Микола, казалась таинственной и мрачной от масляной коптилки, которую Кестикало смастерил из консервной банки. Няня Маруся угощала нас тем, что нашла в моем походном мешке. Во время еды кругом ходила бутылка водки. Микола и няня Маруся сидели у стола в шубах. Я был одет по-городскому, но Кестикало укрыл меня еще и своей шубой. Сам же он, словно ему было жарко, снял даже шапку.

После ужина Микола, Кестикало и я долго обсуждали, что делать дальше. Миколу трудно было убедить, что тем, кого полиция не ищет, нужно возвратиться домой. Мои доводы не воздействовали на него.

Кестикало умел говорить с Миколой лучше меня.

— Ты боишься, что, возвратившись домой, наши люди забудут, что они красные? А я, Микола, скорее боюсь, что они тут позабудут об этом. С тех пор как ты появился среди нас, дисциплина, правда, стала лучше. Но я не думаю, чтобы можно было долго поддерживать дисциплину среди людей, которые так голодают и мерзнут. Если же люди пойдут домой, то они могут раздобыть себе хлеб только одним путем — если будут бороться за него. Они включатся в работу профессиональных союзов…