Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

Учат их, учат… а еще барышня! Заворотить бы тебе юбчонку да по круглому-то месту, чтобы на ходу не сигала…

Трамвай шел медленно. Таня стояла в углу площадки, стиснув пальцами медный холодный прут. Проскобленная пятаком лунка то и дело запотевала от ее дыхания и подергивалась игольчатым ледком, и она снова и снова протирала стекло варежкой. Высокие дома сменились одноэтажными, желтели сугробы под тусклыми фонарями, потянулись глухие дощатые заборы. «Следующая – Челюскинская», – лениво выкликнула наконец кондукторша.

Добежав до знакомого приземистого домика, Таня отчаянно забарабанила в ставню, потом толкнула калитку и поднялась на крылечко. Сергей остолбенел, увидев ее.

– Танюша! – воскликнул он испуганно. – Ты что?

Он вошел в комнату вслед за ней, торопливо вытирая руки посудным полотенцем. Тазик с горячей водой и только что вымытые тарелки стояли на столе – Сергей хозяйничал.

– Сережа… – Таня уронила портфель и судорожно уцепилась за его плечи. – Сережа, у меня такое несчастье!

Сергей испугался так, как не пугался еще никогда в жизни.

– С Александром Семенычем что-нибудь? – шепнул он одним дыханием.

– Нет, – всхлипнула Таня, – это со мной… Сережа, меня, наверно, исключат теперь из комсомола…

– А-а…

Он осторожно снял ее меховую шапочку и, погладив по голове, начал расстегивать шубку.

– Ничего, Танюша… не волнуйся, сейчас все расскажешь. Ты раздевайся, здесь жарко. Знаешь что, ты полежи пока у меня в комнате, отдохни, я тут сейчас уберу. Полежи в темноте, это хорошо успокаивает. Сейчас я тебе воды дам, погоди…

Он уложил ее на свою койку, выключил свет и, прикрыв двери, быстро покончил с хозяйственными делами.

– Ну вот, – сказал он нарочито беззаботным тоном, вернувшись к Тане и присаживаясь на край койки, – я свое задание выполнил. Мамаша, понимаешь, с Зинкой ушли к дядьке на именины, а я не захотел, так они на меня хозяйство свалили. Ну, так рассказывай, что там с тобой стряслось. Я света не зажигаю, ладно?

Таня начала рассказывать прерывающимся голосом. Сергей слушал угрюмо, опустив голову, пальцем приглаживая на колене отпоровшуюся заплатку.

– …И тогда я его назвала дураком и ушла. Конечно, я не должна была этого делать! Но как можно стерпеть, когда тебе в лицо говорят такую вещь! И за что, что я такого сделала? Я ведь все, буквально все делала, чтобы отряд стал лучшим в школе. – Голос ее дрогнул, Сергей успокаивающе погладил ее по руке. – А теперь… теперь меня обвиняют чуть ли не в измене!

– Ты успокойся, Танюша. Ничего страшного не будет…

– Я не за себя даже, пойми ты! Конечно, мне и за себя обидно – ведь если бы я действительно сделала что-нибудь плохое! Я ведь вовсе не дискредитировала… никакую внешнюю политику… – Подступившее рыдание помешало ей говорить, потом она справилась с собой и продолжала сдавленным голосом: – Самое страшное – я не понимаю, как могут быть такие люди среди комсомольских руководителей! И как вообще может быть такое… ведь это страшно, Сережа! Дома тебя учат, что врать нехорошо, потом ты идешь в школу, поступаешь в пионеры, и тебя начинают учить товариществу, чтобы любить свободу, чтобы всегда быть готовой к борьбе за освобождение всех угнетенных, чтобы быть честной, смелой – ну, настоящей коммунисткой, – а потом ты вырастаешь и вдруг сталкиваешься с такими вещами! Как это все можно совместить? И как жить можно после этого, Сережа, пойми!

– Ну, Танюша… Ты уж хватила! Если все принимать так близко к сердцу…

– А ты хочешь, чтобы я, комсомолка, была к этому равнодушна? И не потому, что это меня касается! А вообще! Равнодушный человек – это хуже всего, это хуже всякого врага, если хочешь знать. Я не для этого поступала в комсомол!

– Ты успокойся, Танюша. Не думай пока об этом, отдохни… Подумаем завтра. Посоветуешься дома с Александром Семенычем…

– Что мне Дядясаша может сказать… Он только ругать меня начнет. Он мне всегда твердит: если ты вступила в организацию, то должна прежде всего подчиняться дисциплине…

Таня замолчала. Молчал и Сергей. Что он мог ей сказать?

Свет из приоткрытой двери падал только на заваленный книгами стол, комнатка оставалась в полутьме, Танино лицо сливалось с подушкой – выделялись лишь более темные волосы и широко открытые глаза.

– Танюша, чуть подвинься, – шепнул Сергей.

Она отодвинулась к самой стене, он осторожно прилег на край койки, просунув руку под Танины плечи. Койка была узкая, подушка – совсем маленькая, «думка»; они лежали тесно, бок о бок, и он слышал запах ее волос, самый родной на свете, чуть отдающий свежестью туалетного мыла. В соседней комнате посвистывал на плите чайник и громко, с резким металлическим звоном, тикали ходики.

– Если хочешь знать, – сказал Сергей после долгого молчания, – еще неизвестно, что представляет собой этот тип… Я-то не смотрю на жизнь так, как ты, всякого уже навидался, но таких я в комсомоле все-таки не видел.

– Так это вообще никакой не комсомолец, – горячо подхватила Таня, повернув к нему голову. – Для меня это ясно, Сережа! Но почему другие этого не видят? Как может такой работать в комсомольском аппарате? Ведь он же инструктор горкома, ты подумай!

– М-да…

Звонко роняя секунды, текло время. Двое молчали и не шевелились, лежа рядом на узкой неудобной койке, – так могут отдыхать супруги после трудового дня, влюбленные после объятий или солдаты на случайном ночлеге в канун боя.

– А что же теперь будет со мной? – тихо спросила Таня, и в голосе ее опять промелькнул страх. – Ты думаешь, меня могут исключить… даже если я перед ним извинюсь?

– Ты не должна извиняться перед ним, пусть сначала он извинится.

– Ну разумеется…

– А насчет исключения – не думаю. Вызовут на комитет, расскажешь все, как было… В комитете у нас ребята хорошие, они поймут. Ну запишут выговор для порядка.

– Для порядка… Какой же это порядок, Сережа?

– Какой есть…

Да, она лежала здесь рядом с ним, как может лежать жена, подруга и соратница, лежала так близко, что он, не шевелясь, ощущал ее плечо, руку, легкий изгиб бедра; и это ощущение доверчиво прижавшегося к нему тела наполняло Сергея непривычным и грозным сознанием ответственности. Да, теперь это так – на каждом шагу и до конца жизни…

Привстав на локте, он в полутьме заглянул в ее глаза,