Рукопись, найденная в чемодане - Марк Хелприн

Соль и песок ослепляли, а влажность была почти неестественной, когда морской воздух хлынул в окно моей кабины, словно вода, хлещущая в пробоину подводной лодки. Я вырулил до конца поля, где стояли бочки с горючим, и развернулся к ним хвостом. Синева моря, до которого было рукой подать, оказалась такой интенсивной, что свет застревал там, словно в желе, и я, несмотря даже на то, что только что пережил нью-йоркское лето, спрыгнув с самолета на землю, едва не потерял сознания от зноя и блеска.

Я съел копченого цыпленка и бутерброд с зеленым салатом, выпил две бутылки кока-колы и пошел через топкую полосу к морю. Там, чувствуя, как напекает мне солнцем затылок, я нагнулся к плещущейся воде и около восьми минут чистил зубы, недоумевая, откуда взялась у меня эта одержимость (ведь я, в общем-то, не склонен к навязчивым идеям), но вода хорошо пахла, и я был счастлив, что жив.

Пройдя обратно по топкой почве, я принялся заливать горючее. Насос был у меня с собой, а ручные тележки мы решили оставить с каждым комплектом бочек с горючим. К несчастью, в Форт-Майерсе такую тележку кто-то увел. Перекатывание и опрокидывание бочек добавилось к тем усилиям, которых требовала ручная перекачка каждой унции топлива в крылья. Через несколько часов у меня болели все мышцы, лицо мое горело от солнца, волосы совершенно слиплись, пропитанные потом, а руки покрылись волдырями. Я выпил полтора галлона теплой невкусной воды. Затем, раскрасневшийся, с бешено колотящимся сердцем, я тщательно закрутил пробки топливных баков, откатил ногой пустые бочки и взобрался обратно в самолет. Мне надо было перелететь через Карибское море до наступления темноты, и приходилось поторапливаться.

Когда я закрывал дверь, взгляд мой обо что-то споткнулся. На фоне камышей, раскачивающихся под жарким ветром, дующим с моря, на кромке поля столбом стоял маленький мальчик, внимательно на меня глядя. Ему было не больше семи-восьми лет, в зубах оставалось еще несколько брешей, волосы у него были цвета платины, а кожа – смуглой от солнца.

Ладно, подумал я, дети любят самолеты, а еще они склонны к выдумкам. Никто не поверит ему, когда он станет рассказывать о том, что видел. С другой стороны, как насчет пустых бочек и следов в песке? Я захлопнул дверь и прошел в кабину. Двигатели запустились с рвением, словно им не терпелось прорезать воздух. Пропеллеры я удерживал чуть ниже того волшебного порога, за которым самолет начинает неудержимо тянуть вперед, но потом сбросил обороты каждого двигателя, расстегнул пряжку ремня и поспешил в хвост. Открыв дверь, я помахал своему зрителю, приглашая его подойти к самолету, и стал выбрасывать наружу золотые слитки. Не знаю уж, сколько я их там сбросил. Мне надо было убирать их симметрично, чтобы не нарушить порядка. Спрыгнув на землю, я оказался стоящим среди нескольких миллионов долларов в слитках, которые только что разбросал.

Мальчик осторожно приблизился. Я положил руку ему на плечо и прокричал, чтобы он услышал меня поверх шума двигателей и пропеллеров:

– Мне надо убираться. Это вот – золото. Я украл эти слитки. Я никогда не вернусь, и никто не придет за мной. Возьми их…

Я оглянулся вокруг и не увидел ничего, кроме топи и песка.

– Отнеси их в какое-нибудь безопасное место и закопай. Когда вырастешь, то, если тебе понадобятся деньги, пользуйся ими медленно, по одному зараз. Ты не должен позволить кому-нибудь увидеть печати или цифры. Расплавляй эти слитки над сильным огнем. А расплавленное золото разливай по глиняным формам. Это просто. Золото это чистое, и ты сможешь его продать примерно по тем ценам, что указываются в «Уолл-стрит джорнал».

Он смотрел на меня непонимающе: явно никогда не слышал об «Уолл-стрит джорнал».

– Ты сможешь узнать, сколько сможешь за это выручить, заглянув в газету, – прокричал я. – Будь осторожен.

Он кивнул. Я распрямил плечи и улыбнулся ему.

– Кто вы? – крикнул он в ответ, и его высокий голос пробился сквозь рев моторов с куда большей легкостью, чем до этого пробивался мой.

Мне пришлось подумать, прежде чем я смог ответить.

– Видишь это? – прокричал я, снова перекрывая рев и указывая на самолет. – Это машина времени. Я вернулся, чтобы помочь тебе. Понимаешь?

– Да. Но вы-то кто?

– Ты разве не понял? – спросил я, глядя ему прямо в глаза. – Я – это ты.

Перелетая через Карибское море и следя за тем, как в правой части моего щитка медленно соскальзывает вниз солнце, я сделался беззаботнее, но был этому только рад. У меня имелось немало причин понизить бдительность. Я хоть и приятно, но утомился, и мне нужен был отдых: пребывать настороже, в напряжении означало бы лишь дальнейшее истощение сил. Оставалось только надеяться, что если я буду лететь в полусонном состоянии, то удача от меня не отвернется, а ко времени приземления в Инусу к моим услугам будет второе дыхание.

К тому же, миновав Кубу и держа справа от себя восточный берег Ямайки, я находился над водой и не мог повернуть обратно. Если бы мне суждено было упасть, я бы упал. Вся моя затея провалилась бы и все золото сгинуло в море, не говоря уже обо мне. К чему тогда проверять давление масла? К чему оглядывать небо в поисках несуществующих вражеских истребителей? Зачем страдать от душевных пыток, когда внизу нет ничего, кроме моря, так быстро поглощающего самолеты в голубую свою непроглядность?

Мир подо мной все время менялся: острова, мысы и побережья выглядели совсем иначе, чем на севере. Все здесь было зеленым и солнечным, а море слепило красками. Пальмы выглядели такими же единообразными и послушными, как хорошо воспитанные комнатные собачки. Они расчерчивали берега и росли рядами, словно бы выстроившись по команде. Пальма склонна к конформизму, в то время как дуб, например, столь же своеобразен, как какой-нибудь английский аристократ, и твердая его древесина создана, чтобы противостоять бурям и не отступать. Кроме того, дуб скромен: его украшают желуди, а не кокосы. Что до волн, то они были по-иному завиты и перекатывались томно и неторопливо, а краски впадин и отмелей представлялись богатыми и расслабленными даже с высоты в 3000 метров.

Я знал, что направляюсь туда, где ничто не будет таким же, как на севере, туда, где жизнь не движется, но течет. Хотя по большей части люди, затерявшиеся в этих регионах мира, где судьба выступает не врагом, но союзником, возвращаются по домам, некоторые остаются здесь навеки. Умирают они в бессознательном экстазе, давным-давно забытые на родине, в ясных и прохладных городах севера.

Поскольку вернуться было нельзя, то представлялось, что достигнут уже конец всего сущего, что я уже словно бы умер, и потому-то пришло такое расслабление. Иногда я даже закрывал глаза и летел на ощупь. Так как невозможно было разрешить проблему посадки на неосвещаемой полосе после наступления темноты или защитить себя и свой груз от бандитов, в чьем кодексе чести убийство необходимо для самоутверждения, я отказался от бесполезных переживаний. Вместо этого я счастливо набирался сил для грядущих импровизаций.

При полете на восток свет убывает быстрее, и я увидел, что нужный мне полуостров вырисовывается впереди в полуночной синеве, несмотря даже на то, что справа от себя по-прежнему наблюдал сияние заходящего солнца. Только из-за того, что находился на такой высоте, мог я видеть и сумерки и глубокую ночь одновременно: на уровне моря от дневного света не было уже и следа.

Как я найду взлетно-посадочную полосу в темноте? Я об этом даже не думал, как вдруг, словно бы по волшебству, из-за горизонта явилась луна, окутанная потусторонним ореолом. Я сбросил скорость и начал снижаться, зная, что к тому времени, когда я достигну середины полуострова, луна станет белой, словно дом на каком-нибудь греческом острове, и будет висеть достаточно низко, чтобы отбрасывать резкие тени. Так оно все и было. Держась к северо-востоку от огней Инусу, я нашел ручей, вспыхивавший белой нитью и черневший, когда менялся мой угол наклона, а затем обнаружил и лощину между холмами, где находилась полоса, – этакая черная башня, опрокинутая и бездыханно лежащая на боку.

Я уже выключил полетные огни, но приближался к полосе с ревом моторов, – обойтись без этого было невозможно. Когда земля оказалась так близко, что крылья уже не сияли в лунном свете, а погрузились во мрак, я врубил посадочные фары. После многочасовой темноты их яркий свет представлялся едва ли не дневным. Но едва все три колеса коснулись земли, фары я выключил. Я вырубил бы и двигатели, но мне надо было одолеть остававшиеся до конца полосы двести футов, где, как и в Форт-Майерсе, я выполнил поворот «кругом», подготовив самолет к разбегу перед взлетом.

После целого дня полета тишина была почти непереносимой. Кровь пульсировала у меня в артериях так яростно, что ничего другого я не слышал.

Ночной воздух был сладок. Во Флориде он тоже благоухал, но морская соль и йод выступали там в качестве добавок к сладости. Здесь же я чувствовал себя так, словно оказался внутри засахаренного ананаса.