Воин Доброй Удачи - Р. Скотт Бэккер

Множество исписанных страниц. Разбросанных. Сложенных в покосившиеся стопки. Свернутых в свитки, которые лежали повсюду грудами. Сны, один за другим, были записаны тут чернилами и пронумерованы. Все кругом пронумеровано. А потом выстроено в возможные последовательности. И теории. Сесватха то, Сесватха это. Масса подробностей, которые ей ни за что не расшифровать, и уж тем более – не запомнить.

Из всех записей, которые она просмотрела, лишь одна задержалась в памяти – та, что вышла из-под пера старого чародея последней, которая послала ее в погоню за ним. Она вернулась. Из всех на свете!

Я наконец поняла.

«Она» написал колдун. Она… Эсменет.

Мать.

Мимара рассуждает: если уж ей самой удалось так просто проникнуть в башню колдуна, то отчиму это вообще труда бы не составило. Она почти воочию видит, как аспект-император ступает туда из вспышки бело-голубого света. И наблюдает, как его лицо, всегда такое отрешенное, такое пугающее, обводит взглядом неприбранную комнату. Что может подумать бог, глядя на пожитки старого своего наставника, не забытой первой любви его жены?

Но вряд ли что-то человеческое.

Эти размышления заставляют ее расхохотаться, что привлекает недоуменные взгляды спутников. Вероятно, это кирри тому виной – снадобье, которое она одновременно обожает и ненавидит. Оно опустошает душу, иссушает и лишает смысла заботы. Порой даже ее собственная подневольная жизнь начинает представляться честным и выгодным занятием… пока Клирик продолжает своим прохладным пальцем закладывать горькие крупицы кирри ей в рот.

Но веселье настоящее. С самого начала она отметала страхи старого колдуна в отношении своего отчима. «Так он отвлекает тебя, – говорил Акхеймион. – Именно так он и правит, из тьмы в наших душах! Если бы ты ощущала и могла распознать его в себе, это означало бы лишь, что он заложил обман еще глубже…»

Она лишь усмехнулась тогда в ответ, как явной глупости. Став Анасуримбор после его женитьбы на матери, она жила в близости к его священной особе и не раз покрывалась мурашками, стоило ему просто пройти рядом. Подобно многим, она смешивала физическое отсутствие с невозможностью оказать воздействие. Андиаминские Высоты казались такими далекими. Теперь она знает: аспект-императору расстояние не помеха. Анасуримбор Келлхус вездесущ.

Чего и опасался старый колдун.

С этим пониманием приходит и новое уяснение своей силы. Она изучает Капитана, пытаясь разгадать, какие силы борются внутри него, создавая неустойчивое равновесие благочестия и кровожадности. А она для него, решает Мимара, представляет собой досадное осложнение, ненужную складку на шелке его честолюбия. Земные страхи ему оттого и неведомы, что всех их заслоняет ужас проклятия вечного. Он слишком воинствен, чтобы каяться перед Богами Сострадания. Слишком скуп и жесток, чтобы заручиться покровительством Войны или Охотника…

Остается только аспект-император. Лишь он может найти в кровожадности Капитана достоинство. Лишь он сможет пустить его в рай.

И она тут – переменная величина, думает Мимара, припомнив уроки алгебры, усвоенные на коленях у нильнамешского учителя Йераджамана. Та самая величина, которая не поддается вычислению.

То, что делает лорд Косотер, наконец решает она, всецело зависит от желания его повелителя, его божества, каким оно ему представляется.

– У меня будет ребенок, – сообщает ему Мимара.

Непроницаемое лицо чуть дергается.

– Разве тебе не интересно узнать? – спрашивает она.

Его взор по-прежнему неотступно вперен в нее. Никто еще не внушал ей подобного ужаса.

– Ты уже знаешь… – продолжает она. – Верно?

Кажется, что всю свою жизнь она вглядывается в бородатые лица, стараясь угадать, где у этих мужчин, чья щетина царапала нежную кожу ее шеи, подбородок. В детстве это, правда, были безбородые лица жрецов и аристократов Самны. Часть пожилых нансуров из числа многочисленных придворных Императорского дворца по-прежнему брила щеки на женский лад. Но большую часть времени, как она помнит, мужчины носили бороды. И чем сильнее они украшали их, тем выше был их статус.

Лорд Косотер мало чем отличается от разбойника, даже просто бродяги. «Так и думай о нем! – беззвучно восклицает она. – Он ниже, ниже тебя!»

– Что знаю? – хрипло спрашивает он.

– Кто отец…

Он ничего не говорит.

– Скажи, Капитан, – продолжает она высоким от напряжения голосом, – почему, как ты думаешь, я бежала с Андиаминских Высот?

Даже когда он просто мигает, кажется, что веко врезается в плоть, будто та слишком податлива для такого пристального взгляда.

– Отчего девушкам вообще требуется покидать дом отчима? – задает она наводящий вопрос.

Выдумка слишком очевидна, ему стоит лишь прикинуть срок ее беременности, чтобы понять невозможность зачатия еще в Момемне. Но если подумать, разве такой человек хоть как-то может разбираться в длительности беременности, тем более от насилия, учиненного божеством? По крайней мере, мать носила всех братьев и сестер намного дольше обычного срока.

– Теперь понимаешь? Ты понимаешь, чьего ребенка я ношу…

Бога… Я ношу бога под сердцем. Теперь кажется, что одного убеждения достаточно, чтобы это стало правдой.

Еще один дар кирри.

Глаза его блеснули. От удивления и от страха. Она сдерживает радостный восклик. Его проняло. Наконец-то его лицо что-то выразило!

Его бросок был таким неожиданным и стремительным, что она даже не понимает, что происходит, пока не оказывается прижатой к земле. Широкая ладонь зажимает ей рот, закрыв пол-лица. Глаза пылают дикой яростью. Он наклоняется почти вплотную, обдавая дурным запахом изо рта.

– Никогда! – шепотом рявкает он. – Никогда больше не поминай об этом!

И в следующий момент она уже может снова двигаться, только губы и щеки саднит, а голова кружится.

Он отворачивается, возвратившись к созерцанию нечеловека. Не остается ничего другого, как только сидеть и плакать.

Отчаяние охватывает ее после столь глупого и безуспешного гамбита. Ведь это скальперы. Неумолимые. Такие люди не тратят времени на рассуждения, а женщин спрашивают лишь затем, чтобы те могли дать угодный им ответ. И без кирри они вечно балансировали на гребне порыва и расчета, безраздельно веря лишь в утоление своих желаний. Если кое-кого один лишь намек на небрежение приводит в беспокойство, таких, как скальперы, напротив, привести в сознание почти невозможно ничем, кроме крайнего бедствия. Лишь кровь – из их собственных жил – могла побудить их усомниться в чем бы то ни было.

Для них все было ясно. Лорд Косотер фанатично предан аспект-императору. Друз Акхеймион его пленник. А они шаг за шагом приближаются к Сокровищнице, чтобы ее ограбить.

И если они вовлечены в какие-то более запутанные интриги – им нет до того дела.

Настала ночь, но скальперы никак не угомонятся, все спорят. Их возбужденные голоса временами обрывает рык Капитана. Они сгрудились в нескольких шагах от нее, отбрасывая неровные тени в свете звезд. В ночь несется скрипучий смех Сарла. Отчего-то причина их спора не волнует Мимару, хотя до нее время от времени доносятся недвусмысленные упоминания «персика». Лучше думать о припасенной бритве.

Крепко связанный Акхеймион лежит подле нее, уткнувшись лицом в траву. Спит или прислушивается?

Клирик сидит, скрестив ноги, тоже неподалеку, но высокие стебли трав скрывают его колени. Неподвижный его взгляд устремлен на нее. Язык по-прежнему помнит холод его пальца.

Она медленно поднимает бурдюк с водой и выливает себе на голову. Вода теплыми ручейками сбегает вниз. Не отрывая глаз от нечеловека, она подносит бритву к мокрым волосам.

Движения ее привычны и споры. Она обривала себе голову множество раз, поскольку в Каритасале шлюхам принято было носить парик. К тому времени как посланные матерью воины явились за ней с мечами и факелами, париков у нее уже набралось одиннадцать штук.

Галиан возмущенно восклицает:

– Отправиться в путь? Это же…

Срезанные локоны собираются в спутанную груду у нее на коленях. Некоторые пряди уносит ветер, они зацепляются за стебли травы где-то позади.

Клирик бесстрастно наблюдает, два белых блика оживляют черноту его взора.

Она добавляет воды на обритую голову и энергично массирует, пока грязь на давно не мытой коже не превращается в подобие мыльной пены. Снова взявшись за бритву, она снимает остатки волос. А потом сбривает и брови.

Закончив, она сидит под неподвижным взглядом нелюдя и наслаждается прикосновениями ветерка к оголившейся коже. Тишина все длится. Клирик не шевелится, отчего воздух вокруг, кажется, вот-вот начнет сыпать искрами.

Мимара подползает ближе, прямо туда, куда упирается этот неподвижный взор. По коже бегут мурашки, словно она оголилась целиком.

– Помнишь меня? – наконец шепчет она.

– Да.

Она подносит руку к его лицу, проводит кончиком пальца по мягким губам. А затем раздвигает их, ощутив тепло внутри. Она осторожно проталкивает палец между зубными пластинами, удивившись округлости краев. Глубже, до самого языка, и проводит пальцем по средней бороздке.