Прядильщица Снов - Тория Кардело

— И тебе… — голос предательски дрогнул, слова колючками застряли в горле. — Тебе не противна моя настоящая… внешность?

Роман посмотрел на неё долго, изучающе. Без отвращения, но и без лжи. Его взгляд словно видел сквозь кожу — прямо в душу. В полумраке его глаза выглядели почти чёрными, но Аля знала, что они небесно-синие.

— Реальное всегда лучше воображаемого, — произёс он наконец. — Настоящее невозможно подделать.

Он поднял руку — медленно, словно опасаясь спугнуть — и осторожно коснулся её волос. Крепче прижался к ней дрожащим телом. Аля едва не вздрогнула от этого прикосновения.

— Живая Аля гораздо лучше, — добавил он, и его холодные пальцы невесомо скользнули по прядям её непослушных волос. — Забавно, что твои веснушки напоминают созвездия с Ткани Снов…

Что-то сжалось в груди Али. Радость? Страх? Надежда? Дыхание перехватило, и она отстранилась из его объятий, боясь поверить в реальность происходящего.

— Но почему ты избегал меня здесь? — вопрос вышел слишком прямолинейным, почти обвиняющим. — Раньше? До… до моста?

Роман убрал руку, и Але сразу стало холоднее, словно он забрал с собой часть тепла. Он отвёл взгляд, посмотрел вдаль, туда, где городские огни сливались с тёмным октябрьским небом.

— В последнее время я постоянно уходил от реального мира, — голос Романа прозвучал глуше, словно признание давалось ему с трудом. — Ткань Снов… она затягивает. Там всё идеально. Всё подстраивается под твои желания. Я избегал реальных людей, потому что они… непредсказуемы. Ненадёжны.

Он сделал паузу, и Аля услышала, как где-то вдалеке проехала машина, разбрызгивая лужи. Этот звук — такой обыденный, такой реальный — заземлил их разговор, вернул из фантазий в мир асфальта, фонарей и дождливых вечеров.

— А после встречи с тобой там, на Ткани Снов… — он наконец повернулся к ней, и в его глазах отразилась глубинная боль, — я испугался, что если мы начнём общение здесь, в реальном мире, это сделает нам только хуже. Что вместе мы сильнее увязнем в иллюзии.

— И что изменилось? — спросила она тихо, почти шёпотом, будто громкие слова могли расколоть этот хрупкий момент доверия.

Его лицо стало серьёзнее, почти мрачным, даже круги под глазами, которые бросились ей в глаза в первый же день их знакомства, словно потемнели.

— Полина, — произнёс он. — После того, что случилось с ней… Я понял, что не хочу быть следующим. Не хочу, чтобы ты стала следующей. Я хочу бороться с Тканью Снов, а не подчиняться ей.

Его слова прозвучали как клятва, как обещание самому себе. Аля увидела, как искренность этого признания отражается во всём его существе — в напряжённом изгибе плеч, в сжатых губах, в решительном взгляде. Роман, стоящий перед ней сейчас, соединил в себе черты холодного старшеклассника и тёплого, понимающего Ноктюрна. Он был настоящим — с его страхами, сомнениями, решимостью и уязвимостью.

— И… — он запнулся, — я хочу помочь тебе.

Она сделала шаг навстречу и вновь позволила себе положить голову ему на плечо. Сквозь ткань пиджака Аля почувствовала биение его сердца — быстрое, взволнованное, как и её собственное.

— Мы теперь будем вместе? — прошептала она, и в её голосе прозвучала надежда. — Здесь? В реальности?

Она впитывала это мгновение всеми чувствами: тепло его тела, запах осеннего вечера, шум ветра в голых ветвях. Вкус осеннего воздуха на губах — терпкий, с привкусом увядания. Картинка, которую она хотела сохранить в памяти навсегда: мост, река, огни, и они вдвоём, настоящие в этом непридуманном мире.

Сердце билось где-то в горле, и внутри разливалось странное чувство — словно она летела, парила над землёй и одновременно стояла на ней крепче, чем когда-либо.

Но вдруг она ощутила, как тело Романа напряглось. Его дыхание изменилось — стало глубже, тяжелее. Аля подняла голову и заметила, как его черты лица заострились, а глаза потемнели.

— Сначала ты должна узнать кое-что обо мне, — его голос прозвучал глухо, почти чуждо. — Возможно, после этого ты меня возненавидишь.

Холод пробежал по спине, и дело не в осеннем ветре. В его глазах отразилась тьма и боль, которую она раньше не замечала.

Которая отличала холодного Романа от нежного Ноктюрна.

Глава 17. Исповедь Ноктюрна

Роман

Запах. Первое, что ворвалось в сознание Ромы — резкий, едкий запах горящей проводки. Он вцепился в нос невидимыми когтями, проник в горло, разбудил его и сменился тревожным треском.

Глазам предстала темнота, озаряемая неестественным, пляшущим светом. Не солнце. Не луна. Огонь.

Семилетний Рома резко сел на кровати, и мир вокруг него содрогнулся от ужаса. В углу комнаты, там, где стоял книжный шкаф с игрушками, бесновались языки пламени. Жадные. Беспощадные. Они облизывали плюшевого медведя, с которым он засыпал каждую ночь, пожирали коробку с конструктором, подбирались к полке с нотными тетрадями.

«Мои ноты! Мои песни!»

Детские пальцы сжались в кулачки, а в груди что-то сдавило так сильно, что дышать стало невозможно. Или это был дым? Серый, тяжелый, с металлическим привкусом, он наполнял комнату, становился все гуще.

Рома закашлялся. Резко, надрывно, до боли в горле. В глазах защипало. Невидимые иголочки впивались в нежные детские глаза, заставляя их слезиться.

— Мама! — крик вырвался из пересохшего горла. — Папа!

Огонь не слушал. Не останавливался. Он перепрыгнул с книжной полки на занавески, вцепился в них жадной хваткой, и комната вспыхнула новым, ослепительным светом.

Теперь Рома видел свою детскую во всей ее искаженной, умирающей красоте. Голубые обои с нарисованными нотками и скрипичными ключами; маленькое пианино, подарок на пятилетие; стул с лежащей на нем одеждой, аккуратно сложенной мамой. Плакаты с композиторами — Бах, Моцарт, Шопен — их лица искажались от жара, скручивались, чернели.

Огонь подбирался к кровати. Рома чувствовал его горячее дыхание на своих ногах, видел, как пламя пожирает тетрадь с его первыми, неуклюжими нотными записями. Эту тетрадь папа купил ему, когда заметил, что сын пытается сочинять мелодии.

«Папа не услышит мои новые песни. Никогда не услышит».

Странная, совсем не детская мысль мелькнула в голове, пока он сжимался в комок, пытаясь отодвинуться от подступающего жара.

— Мама! — собственный крик уже больше напоминал хриплый, сдавленный шепот.

Комната превратилась в размытое пятно оранжевого и черного. Дым заполнял легкие, заставляя тело содрогаться в мучительном кашле. Во рту — вкус гари, словно он лизнул пепел. Кожа горела от жара, хотя огонь еще не коснулся его.

«Здесь никого нет. Я один. И огонь».

И в этот момент дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В клубах дыма возник силуэт. Женский. Родной.