Бандит Ноубл Солт - Эми Хармон

и пополз прочь, тыкаясь головой в глинобитные стены, пока не отыскал проход в соседнюю комнатку. Кольт, болтавшийся на потертом ремне, волочился за ним. Ван понадеялся было, что от тряски кольт разрядится и избавит его от необходимости разбираться с самим собой. Но ему никогда в жизни не везло.

Он съежился в углу комнатенки. Слух постепенно возвращался. Возле хижины звучали голоса. Кавалеристы услышали выстрел и подобрались ближе, решив разобраться, в чем дело.

Он знал, что все кончено.

– Нет, это никогда не кончится. Вся эта дрянь войдет в историю, – пробормотал он, утирая нос.

Нос был весь мокрый. Он охнул, глядя на перепачканные кровью пальцы. Кровь была не его.

– Чертов Сандэнс, – простонал он. – Смотри, до чего ты меня довел.

Но он это сделал. И сделает снова. Легко.

Он осмотрел свой кольт сорок пятого калибра, с никелевым дулом и черной рукояткой, точно такой, как у брата. Осталась всего одна пуля. Одна пуля для Бутча Кэссиди.

Он вытащил из-под рубахи блокнотик, который ему подарил Огастес, и нацарапал на первой странице три строчки.

– Ну и дела. У меня получилось, Гас, – восхищенно проговорил он, пересчитывая слоги. – А ведь я даже не старался.

Я Бутч Кэссиди,

Самый везучий из всех,

Кто жил на свете.

Он не знал, прочтут ли это федералес. По-английски они не говорили. Но пинкертон, который вот уже несколько месяцев таскался следом за ними, точно прочтет. И этого хватит.

– И не говори, что я никогда ничего для тебя не делал, братишка, – сказал Ван.

Впервые в жизни он чувствовал себя смелым, даже благородным. И ему понравилось это чувство.

А потом Ван Кэмпбелл Паркер спустил курок, убив одним выстрелом сразу двух братьев-бандитов.

29

Если обернусь,

То обращусь в соль. Боже,

Удержи меня.

У Бутча было достаточно денег, чтобы купить лошадь, и достаточно опыта, чтобы бесследно исчезнуть. Когда 19 января 1896 года губернатор Уильям Ричардс помиловал его, ему было приказано немедленно и навсегда покинуть Вайоминг. Он тогда ничего не пообещал – и даже прямо сказал, что не может ничего обещать, – но его все равно отпустили. Он объездил весь штат и знал ущелье Дырка-в-Стене в округе Джонсон куда лучше, чем долину, в которой родился и вырос. Но так далеко он теперь не поехал. Ему не хотелось вновь выходить на тропу беззакония, возвращаться к прежней жизни.

В восемьдесят девятом он зарыл мешок золотых монет близ реки Хорс-Крик. Мешок оказался на месте, под пнем, расколотым надвое молнией, а поблизости по-прежнему стояла старая хижина зверолова. В ней он провел остаток лета, решая, что ему делать дальше.

Его старая подруга Маргарет Симпсон, та самая, что здорово разбиралась в целебных настойках и снадобьях, жила неподалеку. Ему хотелось повидать ее, узнать, как она живет. Когда-то она была к нему добра, и он старался платить ей тем же, но ему не хотелось навлечь на нее неприятности. Так что он никуда не поехал. По ночам он спал в густой траве, прижимая к себе свой мешок с монетами, уверенный, что отряд полицейских вот-вот нагрянет и утащит его в тюрьму.

Он сочинял стихи для Джейн и Огастеса, записывал их в свою книжечку, ставил даты, но не отправлял. Это было бы слишком жестоко. Им лучше жить дальше и не тешить себя мечтами о призраке. Он отправил письмо Орландо Пауэрсу, спросил, как у них дела. Эмме он писать не осмеливался. Он был уверен, что за ее письмами следят с 1901 года – с тех самых пор, когда они с Сандэнсом уехали из страны. Письмо для Пауэрса он подписал именем Мэтта Уорнера. Он знал, что Пауэрс поймет, от кого оно.

Орландо прислал ответ – Мэтту Уорнеру, до востребования, на адрес единственного магазина в городишке Лэндер[37]. Все население городка получало так свою корреспонденцию. Письмо Пауэрса, на двух страницах, было полно чудес.

Джейн и Огастес поселились в Солт-Лейк-Сити. Они жили в небольшом доме с просторным крыльцом и дорожками, обсаженными кустами роз. Гас ходил в школу.

Гарриманы часто навещали их и очень заботились и о Джейн, и об Огастесе, даже Эдвард, который здорово сдал и теперь куда меньше работал. Может, как раз поэтому он перестал интересоваться бандитом, которым когда-то был одержим.

Гас завел собаку, самую уродливую, самую лохматую псину из всех, что когда-либо попадались Пауэрсу на глаза, и назвал ее Нэной. Эта кличка ей очень шла.

Джейн не гастролировала, но время от времени пела в «Солтере», собирая толпы зрителей, которые съезжались со всех уголков страны.

Бутч побывал на одном из ее выступлений, где-то через год после того, как сбежал из тюрьмы. В тюрьме его наголо обрили, и после этого волосы у него отросли совершенно седые. Он оделся, как глубокий старик, но все равно на всякий случай держался поодаль от сцены. Он был с тростью и не снимал черных очков, за которыми надежно прятались его ярко-голубые глаза.

Он не искал случая попасться властям – он ведь обещал Джейн, что постарается остаться в живых, – но, услышав ее пение, почувствовал, как все его существо вновь наполнилось жизнью.

Он не мог снова быть с ней. В этом Конни Кларк оказался прав. Но он сумел вернуть ей честное имя и покой, и этого ему было достаточно.

Поначалу, сразу после его побега, заметки о Бутче Кэссиди частенько попадали на первые полосы газет, но постепенно интерес поутих, жизнь взяла свое, и охота за прежде знаменитым бандитом сама собой прекратилась.

Была и еще одна новость: Огастес Максимилиан Туссейнт стал графом. Бутч много дней смеялся и плакал, вспоминая об этом. И все же они не уехали из Солт-Лейк-Сити, не променяли Америку на зеленые поля Англии. Он боялся, что они ждут его, и не знал, как попросить их уехать, не дав новых поводов для надежды.

В газетах Бутча Кэссиди называли реликтом, пережитком прошлого века. В одной статье говорилось, что они с Сандэнсом снова отправились в Южную Америку, и вскоре журналисты, судя по всему, решили, что так и есть. Его фотографии по-прежнему висели на станциях, в почтовых отделениях и в магазинах, но со временем люди перестали их замечать. Он держался замкнуто, ни с кем не общался, отращивал волосы и бороду, пока не стал походить на золотоискателя, и все время переезжал с места на место – если