Звёздные крылья - Вадим Собко

Он внезапно умолк, неумело обнял Росовского, поцеловал в щеку и быстро, стараясь скрыть собственное волнение, подошел к окну и стал смотреть на широкую площадь Дзержинского, странно безлюдную и просторную в этот ранний осенний вечер.

— Итак, будем прощаться, — сказал Росовский. — Вы, ребята, теперь на самолеты должны смотреть с полным знанием дела. Если увидите над собою аэроплан и заметите, что крыльями он вот так делает, — широко расставленными ладонями Росовский точно показал, как делает самолет, — так и знайте, что это я лечу. Можете меня поприветствовать…

— Ладно, поприветствуем, — ответил Орленко, думая уже о новой работе.

Росовский обнял друзей на прощанье и вышел. Они несколько минут слушали, как затихают в длинном коридоре его твердые шаги, потом начали собираться. На их лицах лежало то сосредоточенное и спокойное выражение, которое всегда появляется у людей перед началом значительного и ответственного дела.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Всех задержанных в радиусе двухсот километров от Киева гестаповцы свозили в дарницкие лагеря. На песчаной, кое-где покрытой высокими соснами, местности огромные квадраты земли были огорожены колючей проволокой. По углам их возводились дозорные вышки, где днем и ночью дежурили часовые и стояли пулеметы. В эти квадраты, напоминавшие загоны для скота, поместили арестованных и, казалось, навсегда забыли об их существовании.

В лагерях были собраны десятки тысяч людей. Одни из них очутились далеко от своего дома, другие, раненые, отстали от своих частей, а были и такие, которые по каким- либо причинам просто показались подозрительными гестаповцам. У большинства из них никаких документов не было: одни потеряли их, другие хотели скрыть свое настоящее имя. Были тут и пленные из так называемого пирятинского окружения. Все эти люди целыми днями сидели или бродили по грязному песку, не имея над головой крыши; их обвевали ветры, поливали холодные дожди ранней осени. Спали они на голой земле, не имея что подстелить и чем укрыться, а утром лагерный комендант неизменно отдавал приказ о вывозе трупов: каждую ночь умирали десятки людей.

Возле лагерей, перед колючей проволокой, ходили женщины, разыскивая своих мужей или близких. Иногда им сопутствовало счастье, и гестаповцы милостиво отдавали на поруки того или другого арестованного. Но это случалось редко; умереть было значительно легче, чем выйти на волю.

В этот лагерь и привезли Веру Михайловну Соколову. Она держалась из последних сил, так как знала: стоит ей потерять над собой власть и поддаться болезни — всему конец. Никто не позаботится о ней, никто не приведет ее в чувство. Невыносимо болело плечо, черные круги плыли перед глазами. Неимоверным усилием воли Соколова заставляла себя терпеть эти муки. На что она надеялась и надеялась ли вообще на спасение, трудно сказать.

Гестаповцы привели ее в лагерь и втолкнули за колючую проволоку. Вера Михайловна упала. Был вечер. Вокруг нее на песке лежали спящие, или потерявшие сознание, или мертвые, и никто не обращал на Соколову никакого внимания.

Она очнулась от резкой боли в плече. Попробовала встать, но не смогла и только села на песке, тупо глядя на двух остановившихся над нею немецких солдат.

— Нет, эту еще рано тащить за ноги, — сказал один из них и отошел.

Вера Михайловна поняла, что это солдаты лагерной охраны подбирают умерших за ночь.

Начали раздавать завтрак, состоящий из крошечного кусочка какого-то странного, словно из опилок, хлеба и тарелки черного, неведомо из чего сваренного вонючего супа. Соколова не пошевельнулась; ей все было безразлично, силы таяли, скоро смерть. Она лежала на холодном песке, и жизнь теплилась только в ее глазах, лихорадочно блестевших и в то же время как будто незрячих.

Так прошел день и еще ночь, и ничто не изменилось вокруг, — только люди умирали чаще, но к смерти тут все привыкли и не придавали ей никакого значения; скорее даже завидовали: вот умер человек, и окончились его муки…

В то же самое осеннее прохладное утро Любовь Викторовна Берг, в сопровождении офицера из команды, охраняющей арестованных, появилась у колючей проволоки лагерных квадратов.

Настроение у нее все эти дни было отвратительное. Дела гитлеровцев шли так хорошо, а войска их так быстро катились на восток к решительной победе, что для плохих мыслей, казалось бы, не должно быть оснований, но Любовь Викторовна была чернее ночи. Задание шефа гестапо оказалось значительно сложнее, чем можно было предположить вначале. Ничего из работ Юрия Крайнева не удалось найти ни на заводе, ни в сейфах института. Правда, несколько связок насквозь промокших старых чертежей выловили из затопленного подвала, но никакого технического значения они не имели: все это были подготовительные работы к материалам, давно опубликованным в специальных журналах.

И хотя Дорн и его помощница доложили об этой никому не нужной находке как о материалах первостепенной важности, сами они прекрасно знали истинную цену обнаруженным чертежам. Необходимо было отыскать что-то действительно важное, только тогда можно было рассчитывать на одобрение начальства и благодарность.

— Не может быть, чтобы все чертежи вывезли, не может быть, чтобы все люди скрылись, — без конца повторял Дорн, снова и снова принимаясь за розыски.

— Я согласна с вами, — отвечала Любовь Викторовна, — но нам от этого ничуть не легче. Пока мы не найдем чего- либо действительно ценного или не поймаем кого-нибудь живым, к шефу нечего и соваться.

Людвиг фон Дорн знал это не хуже своей помощницы и только вздыхал в ответ.

Однажды, когда Любовь Викторовна высказала предположение, что кто-нибудь из бывших сотрудников института мог очутиться в концентрационном лагере, он только пренебрежительно отмахнулся.

Но больше искать было негде. И когда Берг решила ехать в Дарницу, Дорн не возражал, только безнадежно повел плечами: бесполезная, мол, трата времени.

Да и сама Любовь Викторовна ехала в Дарницу только для очистки совести, чтобы быть уверенной, что она не пропустила ни одной возможности, ни одного шанса кого-то обнаружить или найти.

Начальник лагеря, предупрежденный заранее, встретил ее в своей канцелярии, расположенной в небольшом домике в отдалении от лагеря. Он не знал, как держать себя с этой дамой, которая не имела никаких знаков различия на погонах, но, очевидно, была значительной персоной, иначе о ее приходе не предупреждали бы. Поэтому начальник лагеря — старый тыловой гестаповский офицер в звании штурмфюрера — всячески старался угодить своей гостье, но помочь ей по сути ничем не мог. У него, собственно, не было даже точных списков арестованных: многих привозили без регистрации, многие умирали, так и не успев зарегистрироваться, — начальник разрешил себе даже пошутить: очевидно, гестапо предстоит огромная работа по разбору всего этого людского материала.