Божьи воины - Анджей Сапковский

— Тут недалеко в лесу есть озерко, — повернулся он к Рейневану. — Там на дне илу немерено. Никто их никогда не найдет. Свою миссию ты можешь считать несуществующей, — добавил он серьезно. — Ты нашел Фогельзанг. Только это уже не Фогельзанг. Это шайка разбойников, готовых убивать, защищая свою разбойничью добычу. Не понимаешь? Группа была снабжена огромными фондами. Колоссальные деньги на организацию сетей и диверсионных групп, на подготовку специальных операций. Они эти деньги присвоили, растратили. Знают, что их ждет, когда это вылезет наружу, а Флютек их найдет, поэтому они так избегали контакта. Сейчас, впав в панику, они стали опасными. Это они, а никто другой, совершили на тебя покушение в Тепловодах. Поэтому я советую: никакого снисхождения. Камень на шею — и в воду.

На лицах обоих связанных не появилось даже тени эмоций, в мертвых глазах не мелькнул даже след жизни. Рейневан встал, взял из руки голиарда наваху.

— Кто стрелял в меня из арбалета в Тепловодах? Кто убил монахов? Вы?

Никакой реакции. Рейневан наклонился, перерезал веревки. Сначала у одного, потом у другого. Бросил им нож под ноги.

— Вы свободны, — сказал сухо. — Можете идти.

— Ты совершаешь ошибку, — сказал Тибальд Раабе.

— Очень глупую, — добавил из угла мамун.

— Я, — Рейневан их словно не слышал, — Рейнмар из Белявы. Брат хорошо вам известного Петра из Белявы. Я служу тому же делу, которому служил Петр. Я живу здесь, «Под серебряным колокольчиком». Буду жить здесь всю неделю. Если сюда явится инквизиция или люди епископа, сведения об этом попадут в Чехию. Если в какую-нибудь ночь я погибну от рук тайных убийц, сообщение об этом попадет в Чехию. Прокоп будет знать, что на Фогельзанг рассчитывать нельзя, ибо Фогельзанга уже нет.

— Если же, — заговорил он после паузы, — если все так, как говорит Тибальд, то используйте как следует эти семь дней. До того, как истечет неделя, я не пошлю в Чехию никаких сообщении. Вам должно хватить, за такое время можно уехать далеко. Неплах все равно вас отыщет, раньше или позже, но это уже дело ваше и его. Меня это не интересует. А теперь — убирайтесь отсюда.

Освобожденные смотрели на него, но так, словно глядели на предмет, на вещь, вдобавок совершенно им безразличную. Их глаза были мертвыми и пустыми. Они не произнесли ни слова, не издали ни звука. Просто вышли.

Молчание длилось долго.

— Ты только глянь на него, Раабе, — прервал тишину Йон Малевольт. — Пожертвовал собой ради дела. Интересно… а ведь вовсе не похож на идиота. Как же, однако, обманчива бывает внешность.

— Когда у гуситов будет собственный папа, — добавил Тибальд Раабе, — он должен будет объявить тебя святым, Рейнмар. Если он этого не сделает, то окажется неблагодарным кутасом.

Рейневан прожил «Под серебряным колокольчиком» неделю, днем сидел с арбалетом на коленях, ночью дремал с ножом под подушкой. Он был один — Тибальд Раабе и мамун Малевольт уехали и скрывались. Они говорили: слишком велик риск. Если что-нибудь случится, лучше быть подальше. Однако ничего не случилось. Никто не явился, чтобы Рейневана арестовать или убить. Шансы стать мучеником уменьшались со дня на день.

Двадцатого ноября появился Тибальд Раабе. С сообщениями и слухами. Якуб Ольбрам из-под Лагевников исчез. Как в воду канул. Он, несомненно, прекрасно использовал предоставленную ему Рейневаном неделю промедления. За семь дней, заметил голиард, можно добраться до Любека, а оттуда кораблем хоть на край света. Короче говоря: Фогельзанга нет, о Фогельзанге можно забыть, на Фогельзанге можно проставить крест. И надо об этом донести Прокопу. Незамедлительно. Ждать больше нечего.

— Однако, для полной уверенности еще подождем, — попросил Рейневан. — Еще неделю. А лучше — полторы…

Однако Рейневан и сам уже потерял надежду до такой степени, что перестал просиживать «Под колокольчиком» и убивать скуку чтением «Horologium sapientiae»[187] Генриха Сусо, оставленный в трактире каким-то бакалавром, который не мог заплатить за харч и вино. Рейневан седлал коня и уезжал. Довольно часто посматривал в сторону Бжега. В сторону села Шёнау, владения чесника Бертольда Апольды. Зеленая Дама утверждала, что Николетты в Шёнау нет, но, может, следовало бы проверить самому?

Тибальд, который все чаще заглядывал в Гдземеж, довольно быстро его понял и расшифровал. Он не удовольствовался отговорками и увертками, принудил Рейневана признаться. Выслушав, помрачнел. Такие штуки, заметил, плохо кончаются.

— Ты легко выпутался из аферы с одной девкой, чудом выскользнул из лап Биберштайна и уже лезешь в новую петлю. Это может тебе дорого стоить, панич. Чесник Апольда не даст плюнуть себе в кашу, а епископ и Грелленорт тоже умеют сложить два и два и уже могут поджидать тебя в Шёнау. Может караулить Ян Зембицкий. Потому что о тебе уже много говорят в Силезии.

— Много? Это о чем же?

— Ходят слухи, — начал рассказывать голиард, — и не исключено, что кто-то распространяет их нарочно. В Зембицах князь Ян удвоил стражу, кажется, придворный астролог предупредил его о возможном покушении. В городе без обиняков говорят о каком-то мстителе, о возмездии за Адель. Широко комментируются коварные убийства, совершенные в Тепловодах. Эхом возвращается проблема нападения на сборщика податей. Разные странные люди появляются и задают разные странные вопросы. Словом, — подытожил Тибальд Раабе, — разумнее отказаться от эскапад по Силезии. А уж особенно в сторону Шёнау. Фогельзанга нет, но у тебя, Рейнмар, по-прежнему есть в Силезии миссия, которую ты должен исполнить. Перед Рождеством ты можешь ожидать посланца от Флютека. Появятся дела, которые надо будет совершить, важные дела. Хорошо, если б ты их не провалил. А если провалишь и выяснится, что это случилось из-за ухаживаний и заигрываний, ты ответишь головой. А головы-то жалко.

Тибальд уехал. А Рейневан, не решившийся до конца к тому времени, теперь начал беспрерывно думать о Николетте.

Двадцать восьмого ноября в Гдземеж явился Йон Малевольт, мамун-анархист. С весьма неожиданным предложением: в окружающих лесах, сообщил он, многозначительно подмигивая и облизываясь, обосновались две лесные ведьмы — молодые, глупенькие и симпатичные, шибко жаждущие, но не склонные к моногамии. К тому же готов роскошный бигос. Он, Малевольт, как раз собирается к ведьмам с дружеским визитом, а вдвоем, как говорится, всегда приятней. Видя, что Рейневан вздыхает, колеблется и вообще виляет, мамун заказал бутыль тройняка[188] и принялся его выпытывать.

— Итак, ты любишь, — суммировал он то, что услышал, ковыряя ногтем в зубах. — Обожаешь, тоскуешь, стонешь и сохнешь, а вдобавок ко всему — совершенно непродуктивно. Дело вроде бы не новое, особенно у вас, людей, вам, похоже, даже нравится это, а ваши поэты, я знаю, двух строчек без чего-то такого слепить не в состоянии. Но ты-то ведь Толедо, брат. Для чего, спрашиваю я тебя, существует любовная магия? Для чего существует philia?