Израиль: война и мiръ - Яков Рабкин

и обычаях. Однако, в отличие от других видов знания, зачастую приобретенных, но так и не используемых, эти знания порождали во мне чувство обязанности не только продолжать их расширять, но и применять в жизни.

Как объяснить это чувство долга? Могу ли я связать его с верой, с осознанием того, что эти знания исходят от высшего разума, который мы можем назвать Богом? Или это чувство приобщения к преемственности, которая определяла еврея на протяжении веков и которая в силу исторических причин была от меня скрыта? В любом случае, это не было желание «вернуться к истокам», – то отдающее фундаментализмом верование, при котором целью становится воспроизвести некое идеальное прошлое, где все было правильно и неизменно.

Ведь в иудаизме законы не должны быть неизменными: слово «галаха», коим обозначаются иудейские правила, происходит от глагола движения «ходить». Именно потому, что Тора считается вечной, ее приложение – плод толкований, отражающих изменения в условиях реальной жизни. Этим занимаются знатоки галахи, и их толкования становятся законом, только если община их принимает. Попытки централизации и установления иерархии, в частности со стороны Главного раввината Израиля, общины пресекают, причем не только вне Израиля.

Перечеркнуть прошлое, отставить свои культурные интересы и забросить научную деятельность, как досадную ошибку, я не хотел. Меня не привлекал мираж «перерождения», при котором человек якобы становится «чистым листом» и начинает писать на нем новую жизнь. Скорее, я стараюсь жить в соответствии с иудейскими понятиями и идеалами, продолжая работать в университете, читать книги, ходить в театр и посещать выставки. Но взгляд мой на все это обогащается новыми красками и ассоциациями. Когда в первоначальном религиозном порыве я было перестал читать художественную литературу, то вскоре ощутил, что душа моя стала засыхать. Как заметил мне один мой добрый знакомый, Тора требует от каждого из нас чуткости и уважения к самому себе: как иначе можно исполнять заповедь «возлюби ближнего как самого себя»[46]?

При всей его новизне, я чувствую, что мир Торы и заповедей был моим всегда. Удивляюсь, что могу дословно цитировать стихи из Пятикнижия, слова молитв и другие иудейские тексты, тогда как в начальной школе я не мог запомнить даже простого четверостишия. В одном мидраше я нашел несколько мистическое объяснение этой особенности памяти.

Согласно этой легенде за зачатием и развитием плода следит ангел, точнее ангел женского рода по имени Лайла, «ночь». Пока ребенок находится в утробе матери, ангел объясняет ему мир и учит его Торе. Но в момент рождения, ангел ударяет ребенка по верхней губе, и он внезапно забывает все, чему его учили. Согласно этому источнику мы все храним физический след этого действия: ямку на верхней губе. По теории Юнга эти знания остаются в коллективном бессознательном[47]. Суфии называют это явление словом «дикр», память. Человек восстанавливает в себе следы вечных истин, а не создает их из ничего. Таким образом, изучение Торы опирается на «забытое» знание и представляется возвращением к нему, будь то заслуга изучения Торы поколениями предков или действия ангела Лайлы.

Не воспринимая эту притчу буквально, полагаю, что она проливает свет на чувство старого знакомства с Торой, которое подчеркивает самоценность ее изучения и применения в жизни. Это чувство укрепило мою решимость следовать заповедям, чему способствовала своим путем пришедшая к этому осознанию Эстела, с которой мы прожили более тридцати лет и приложили немало усилий, чтобы создать верную традиции семью.

Благодаря раввину Хаусману я познакомился с молодыми людьми, учеными и соцработниками, кинематографистами и преподавателями, которые соблюдали иудейские обряды и строили свою жизнь в соответствии с еврейским календарем. Так я оказался за субботним столом в домах, где знакомые мне лишь из иудейских книг правила превращались в яркую и живую реальность. Постепенно, пробуя воду, а не бросившись в нее разом, я начал соблюдать заповеди и регулярно изучать Тору.

Примерно в то же время я познакомился с университетским коллегой Жаном Уэллеттом, который пригласил меня на занятия языком. Бывший иезуит и выпускник реформистского университета иудаизма (Hebrew Union College) в Цинциннати, он преподавал язык Торы, а не разговорный иврит Израиля. На его занятиях, где нас было всего пять человек, я научился читать в оригинале иудейскую классику и понимать слова молитвы.

Однако я был обескуражен, когда, зайдя на службу в синагогу, расположенную неподалеку от университета, с большим трудом разобрал из молитвы всего несколько слов. Гораздо позже я время от времени посещал эту синагогу, но приобретя некоторый опыт, уже вполне мог следить за ходом службы. Здесь следовали обряду и произношению венгерских хасидов. Вероятно, именно так столетием раньше молился автор сборника законов и обычаев, который едва не преградил мне путь к иудаизму. Он был родом из венгерского города Унгвар (Ужгород).

Но в самом начале своего пути я не ведал об этих фонетических различиях. «Чему ты меня научил?» – спросил я Жана через несколько дней после моего первого и обескураживающего посещения этой синагоги. В ответ он просто посоветовал мне пойти на марокканскую службу, где произношение ближе к тому, которое Жан использовал на своих занятиях. Так я познакомился с совсем другим еврейским миром, который в большой степени стал моим.

У марокканских евреев я нашел теплое гостеприимство, а на мои неуклюжести и промахи, неизбежные для всякого неофита, они не обращали ни малейшего внимания. Эти выходцы из Касабланки и Марракеша давали мне ощущение, что я свой не только во время ежедневных служб и занятий по иудаизму, но и у них дома на празднованиях Шаббата. Так еврейская жизнь приобретала для меня сефардские черты, мелодии и вкус. Но однажды, занимаясь в преддверии Песаха законами его соблюдения, я узнал о существенных различиях между сефардскими и ашкеназскими обычаями. Возник вопрос: будучи ашкеназом по происхождению, обязан ли я следовать обычаям своих предков?

За ответом я обратился к раввину, который был знаком как с ашкеназским, так и с сефардским миром[48]. Спросив меня о семейной традиции и узнав, что она мне неизвестна, он предоставил мне свободу выбора, предупредив при этом, что свободой этой я смогу воспользоваться только один раз. Что бы я ни решил, я буду должен следовать выбранному мною обычаю. Так я «стал сефардом».

Марокканская община и сефардский иудаизм в целом привлекли меня не только в силу обстоятельств. Сефардский иудаизм представляется мне более органичным и жизнеутверждающим. В течение веков сефарды жили в куда большем согласии со своим мусульманским окружением, чем ашкеназы, чья испещренная преследованиями и погромами история в странах христианства оставила в коллективной