Королева викингов - Пол Андерсон

Харальд наклонился к матери:

— Ты считаешь, что что-то не так?

Она чувствовала в этих словах и его тревогу за нее, и его любовь, но звуки доносились до нее смутно, как будто из-за шумной бурливой реки.

— Ничего, — ответила она. — Если мы покончили с делами, то не лучше ли будет спуститься к очагу?

А в себе она ощущала неудержимую дрожь. Скоро должна была наступить ночь летнего солнцеворота, когда боги, призраки, эльфы, духи земли — все обитатели потустороннего мира выходили за его пределы, а мужчины и женщины шли в лес с песнями и заклинаниями, чтобы призывать на землю благословение и просить избавить ее от зла. И если когда и можно было сотворить по-настоящему большое колдовство, то именно в эту ночь.

Она становилась на колени перед Человеком на Кресте, давала подарки его Церкви, молила его о ниспослании наставления и помощи его святых. И ни разу ей не было послано даже сна. Возможно, дело было в ее ошибках. Она не исповедовалась полностью, скрывала свои грехи и не смиряла свое сердце, как ее учили священники. Она не могла этого сделать.

Однажды, только однажды она ощутила благоговейный страх перед ним — когда молодой Брайтнот показывал ей священные книги. И еще нечто подобное она почувствовала, когда капли святой воды брызнули ей на лоб. Но вскоре это прошло. Брайтнот уехал — чтобы служить Хокону, как она потом узнала, Хокону, королю Норвегии. Никто, кроме него, не говорил с нею настолько открыто, не проявлял такой готовности ответить на любые ее вопросы относительно веры. Священники пытались вести такие разговоры с Эйриком и, похоже, кое в чем преуспели с его сыновьями, но они считали, что женщине полагается просто верить.

Да, возможно, она заблуждалась. И все же великий властелин должен был вознаградить своих последователей, как то приличествует истинному величию. Один даровал победу или даровал смерть, но он хотел от своих почитателей лишь жертвоприношений и стойкости, а после смерти принимал их как гостеприимный хозяин в своей Вальхалле, где их ждало веселье вплоть до самого Рагнарёка. Многие в это верили. Но независимо от того, что было истиной, и мужчины и женщины могли оставить по себе бессмертные имена.

Из комнаты под крышей, сквозь дождь и пасмурный полумрак, она как будто видела Мужчину на Кресте и Мужчину на Виселице; но между этими двумя исполинскими сгущениями сидел на корточках Мужчина с Бубном. Гром этого бубна все больше усиливался, а песня влекла за собой.

В ночь летнего солнцеворота она снова отправит свою душу на поиски Эйрика, узнает, как идут у него дела, и принесет ему больше, нежели дают простые пожелания.

XX

Небольшой флигель рядом с домом, прежде принадлежавший помощнику управляющего, теперь был отведен для королевы. В нем была ее личная комната. Гуннхильд отослала прочь слуг, запретив кому бы то ни было приходить сюда, пока она сама не позовет. Такое случалось не в первый раз. Никто не осмеливался обсуждать подобные приказы. А сегодня все были счастливы, так как могли присоединиться к празднующим. И все же Гуннхильд тщательно заперла дверь перед тем, как открыть свой заветный сундук.

До Западной Англии было не так далеко, как до Исландии, но нынче ночью она шлет туда не заклинание, а самое себя. Ей требовалось очень сильное колдовство. Положив в воду сушеные грибы, она занялась другими необходимыми делами. Из-за неплотно закрытых ставней доносились веселые крики, чувствовался теплый дымный запах от очагов, горевших в большом доме. Все это совершенно не касалось ее, значило для нее меньше, чем мотылек, который влетел в окно и порхал вокруг лампы до тех пор, пока не влетел в пламя, где мгновенно сгорел.

Она разделась донага. Она приготовила перья, зубы и когти. Она съела все, что требовалось. И, пока ощущение чуждости самой себе нарастало, она плясала, пела, размахивала связкой костей и трещоткой, а затем отложила их, взяла маленький бубен и начала бить в него — почти беззвучно, здесь, в тени Креста, — но поток, порожденный этими звуками, поднимался все выше, ветер, сопровождавший его, свистел все пронзительнее и злее. Воздух, поначалу прохладный, леденил ее покрытое потом тело, словно стегал кнутом. Ей не требовалось никакой другой боли. Все получилось так, будто ее поднимала одна только собственная воля. Вот окно заполнила чернота, чуть разреженная лунным светом. В вышине мерцала единственная звезда. Вот она начала кружиться перед глазами Гуннхильд, описывая новые и новые обороты, словно жернов, перемалывающий дрожащие кости мира. Королева отложила бубен, схватила похожий на птицу пучок перьев, легла на кровать, закрыла груди, между которыми лежала фигурка птицы, ладонями, закрыла глаза и вышла из тела и из дома.

Огни вокруг нее стремительно уходили вниз. Она поймала густой клуб дыма, завернулась в него и вдохнула в него жизнь. По ночному небу понеслась ласточка.

С высоты казалось, что Йорк был весь усыпан искрами. Река Уз извивалась змеей с чешуей из потемневшего серебра, а ручей Фосс казался нитью, небрежно брошенной на огромное, пестрое даже в темноте полотнище. Там тоже повсюду пылали огни. Это была не летняя ночь Норвегии, представлявшая собой непрекращающиеся сумерки, и полночь Финнмёрка с устрашающим незаходящим солнцем. Сверкали звезды, в черноте ярко выделялся Лыжный Путь. Луна, лишь чуть выщербленная после недавнего полнолуния, стояла высоко в небе. Невдалеке от нее мерцала большая странствующая звезда, которой люди дали много различных названий; у христиан она именовалась Юпитером. Гуннхильд повернулась к ним спиной. Эйрик находился где-то на западе.

Гуннхильд летела все дальше и дальше. Без устали. Ей предстояло расплатиться за это, когда она вернется в тело — и стократно, тысячекратно больше, если не вернется. Но об этом она не думала. Все ее существо было поглощено поиском.

Несмотря на всю свою темноту, ночь была коротка. Вот утренняя звезда предупредила о приближении рассвета. А восход солнца погасил ее. Ослепительный свет залил Ирландское море. На земле проявились тысячи различных оттенков зеленого цвета.

К северу или к югу? Пожалуй, к северу. Она подхватила крыльями ветер и понеслась над берегом, не отрывая взгляда от того, что лежало внизу. Ни голода, ни жажды она тоже не знала — и за это тоже придется расплачиваться ее плоти или этой самой душе, если она не сможет найти дорогу домой.

Ранний ястреб, паривший высоко в небе, заметил ласточку и метнулся вниз, со свистом рассекая воздух. Она летела своим путем. Хищник подлетел почти вплотную к ней и, испуганный, круто отвернул, громко захлопав крыльями. Кроме него, Гуннхильд видела только морских птиц да отдельные белые облачка.