Очень опасная женщина. Из Москвы в Лондон с любовью, ложью и коварством: биография шпионки, влюблявшей в себя гениев - Дебора Макдональд

Остальная часть истории, которую Мура рассказала Уэллсу, была лишь откровенным изображением тех сил, которые тянули ее в разные стороны начиная с тех времен. Она была в таких местах – физически и эмоционально, – которые не могла охватить даже удивительная фантазия Уэллса. Она перенесла ужасающие лишения; он – нет. Она смотрела смерти в лицо, и ее со всех сторон окружали массовые убийства, совершаемые с благословения государства, и жила в обстановке, в которой люди ее класса были официально объявлены существами хуже людей. Только этический теоретик, который в своей жизни знал лишь безопасность и защищенность, мог считать, что существуют вещи, «настолько постыдные, что уж лучше умереть». Только те мужчины и женщины, которые были вынуждены делать такой выбор, могли судить.

А жизнь продолжалась. К 1936 г., когда Уэллс переехал в свой новый дом по адресу: 13, Ганновер-Террас, Риджент-парк, который по его плану должен был стать его домом «на последние годы», он дал ей от него ключ. «Может быть, есть предел отдаления, – написал он, – как есть афелий (наиболее удаленная от Солнца точка орбиты небесного тела, обращающегося вокруг него. – Пер.) на орбите планеты. Я сомневаюсь, что мы когда-нибудь покончим с нашими отношениями. Между нами существует беспричинное взаимное притяжение»[716].

Несомненно, он согласился бы с Артуром Кестлером, который – хотя ему и нравилась Мура – назвал ее «цветок, поедающий мужчин, похожий на одну из тех орхидей, питающихся насекомыми, пусть даже и не такой прекрасный»[717].

Предсказание Уэллса оказалось правильным. Несмотря на трещину в отношениях, он всегда любил ее. Единственное, с чем он так и не смог примириться, – это то, что она была независимым человеком и держалась с ним на равных. Он знал, что она ему нужна, но так и не смог до конца понять почему, так как не смог полностью оценить ее как личность.

Их близкий друг Питер Ричи Колдер – шотландский писатель, социалист – считал, что Мура «была по мыслительным способностям достойной соперницей Г.Д. С ее быстрым умом и неожиданно широкими знаниями во многих областях она могла отстаивать свою точку зрения в разговорах с ним. Более того, умела находить к нему подход, когда он иногда был в ворчливом настроении, с помощью шутки или даже резкого замечания в его адрес». Ричи Колдер считал Муру «Кэтрин Парр для Г.Д., надежной опорой для него, источником духовного утешения»[718].

Но она также доставляла ему тревоги и поводы для самобичевания. Такая уж была Мура.

Их отношения были отличными, пока они жили в Лондоне и имели возможность вести каждый свою жизнь. Когда они ездили вместе отдыхать за границу и были вынуждены находиться в обществе друг друга, проявлялось напряжение, особенно в то непростое время после 1934 г. «Оно действует так иссушающе», – написала Мура Локарту в конце того года, когда она и Уэллс гостили на вилле Сомерсета Моэма. (Ей нравился Моэм, который работал на SIS в России во время английской интервенции 1918–1919 гг., хотя иногда его порочность бесила ее.) «Я чувствую себя в плену эмоций, которые действуют беспощаднее всего, – сострадания, гордости, самобичевания»[719]. Локарт должен был вот-вот совершить ностальгическую поездку на Восток и надеялся написать о ней книгу[720]. Полушутя она попросила его: «Милый, увези меня на Восток».

Тем временем здоровье Горького все ухудшалось, и он скучал по Муре. Она и для него была источником духовного утешения – и тревог. Он чувствовал себя больным и одиноким, и она была нужна ему. Он написал ей и попросил снова навестить его. Это невозможно, ответила она ему, ссылаясь на неопределенные «темные силы», которые «неожиданно усилились» и «теперь кажутся непреодолимыми». Быть может, это гневные подозрения Уэллса? Или, возможно, какая-то более мощная сила не давала ей приехать в Россию. «Не сердитесь на меня, – писала она, – и не вините меня, мой дорогой и единственный человек. Это совсем не так просто для меня, как вы думаете. Но я приеду, конечно. Быть может, чуть позже»[721].

В сентябре 1935 г. Горький на зиму поехал в Крым. У него там была дача в Тессели, в районе приморского городка Фороса[722]. Побережье здесь было скалистым и живописным, немного похожим на Сорренто. Его передвижения стали еще больше ограничены; он мог остановиться в одном из своих домов или переезжать из одного в другой и больше никуда. Один его друг слышал, как Горький бормочет про себя: «Я так устал. Как будто они поставили вокруг меня забор, и я не могу выйти за него. Я окружен, я в ловушке. Ни вперед, ни назад! Я к такому не привык»[723]. Мура приезжала, когда хотела, и ее визиты, вероятно, были полностью санкционированы на Лубянке, если не в самом Кремле. Генрих Ягода, департамент разведки и безопасности которого превратился из ЧК в ГПУ, а теперь стал всемогущим НКВД[724], вероятно, знал и утверждал каждый визит, как, должно быть, и Сталин. Теперь не только Советский Союз был самой плотно контролируемой территорией в мире, но и Максим Горький был его одним из самых охраняемых достояний. Ягода через Петра Крючкова даже снабжал ее деньгами без квитанций, очевидно чтобы скрыть ее значительные расходы на поездки. И письмо, написанное Горьким, указывает на то, что во время одного визита ее сопровождал сам Сталин[725].

Простая правда состояла в том, что СССР был нужен Горький – он был необходим людям как символ, и советской власти требовалось контролировать этот символ не только как номинальную фигуру, но и как писателя-пропагандиста. (В 1934 г. он опубликовал печально известную книгу, в которой приветствовал завершение строительства Беломоро-Балтийского канала как торжество советских достижений. На самом деле он был построен благодаря рабскому труду под руководством Ягоды, и десятки тысяч рабочих умерли во время строительства.) И точно так же, как его страна нуждалась в нем, Горьком, он нуждался в Муре. И хотя знал, что те времена, когда они были хозяином и его «женой», уже давно прошли, она приносила ему утешение и радость.

Это была простая правда: более сложная правда была окутана обязательствами и обманами, к которым прибегала Мура из-за своих поездок к нему, – ложью Уэллсу, вовлечением во все это других членов ее семьи и риском для ее репутации и безопасности на Западе. И такую правду знала лишь Мура. Был еще момент, связанный с опасным архивом писем, написанных Горькому русскими эмигрантами – противниками Сталина, и этот архив все еще оставался на ее попечении. Горький беспокоился о нем. Архив был нужен Ягоде, а он находился у Муры, спрятанный в безопасном месте.