Кровавые сны - Станислав Блейк

— Кто управляет городом? — спросил Феликс, стараясь не обращать внимания на хамоватое отношение, обычное со стороны кастильских воинов к чужакам.

— Наш командир Санчо д'Авила! — с гордостью произнес один из испанцев.

Круги, судьба кружит меня, Феликс увидел перед собой поле Моокерхайде, речной туман, в котором он влетел прямо в испанский наплавной мост. Невысокий, с вдавленной переносицей, командующий армией д'Авила приговорил его к повешению, а его город — к разграблению. Не многовато ли на вас фламандской крови, синьор?

Жители Антверпена были не похожи сами на себя — что осталось от уверенных и обстоятельных горожан торговой столицы мира? Бледные тени ходили под стенами домов, на многих из которых были следы пожаров, почти у каждого — выбиты окна или двери. Мастерские закрыты, не слышно ни стука молотков, ни шороха гончарных кругов, ни перестука подкованных копыт. Мертвый, изнасилованный, поруганный Антверпен. Феликс едва сдерживал слезы — призрак замка Хоэнберг был живее, чем женщины его города, ни одна из которых не избежала «испанской ярости». Название появилось сразу же, чтобы пережить века, как память о том, что тирания может сделать с гордым городом торговцев, мастеров и мореходов.

— Проклятие ходит за мной, — тихо сказал Габри. — Отсюда мы выехали в Новгород. Из Новгорода вернулись сюда. Будь они все прокляты!

Их дом на улице Мэйр онемел, ослеп и оглох. В нем никто не жил, не осталось и воспоминаний о знаменитой на все Нижние Земли кофейне, которую открывала по утрам Амброзия ван Бролин. Матушка! Ставни были разбиты в одном месте, но Феликс, запрыгнувший вовнутрь по следам грабителей, не нашел ничего и никого. Оставалось надеяться, что тетушка Марта успела покинуть город еще до мятежа Фландрской армии, увезя все ценное во Флиссинген.

Можно было долго грустить об опустелом доме в пропащем городе, о былой жизни, которая не задалась, только это все равно ничего не меняло. Из Антверпена в Зеландию путникам, не обремененным грузом, удобнее всего было добираться по реке.

Капитан и одновременно хозяин весельного баркаса, отплывавшего во Флиссинген, не спешил: стоило подождать еще пассажиров, чтобы перевозка была более выгодной.

— Что будем делать с лошадьми? — спросил Габри. — Они прошли под нами всю Европу, ни разу не подвели.

— Знаю, — сказал Феликс. — Надо найти Петера, может, у них с отцом есть место в конюшне?

Похороны капитана городской стражи, оказывается, состоялись накануне их приезда. Он, вместе со старшими сыновьями и еще горсткой храбрецов, пытался защитить район кальвинистов, наиболее пострадавший от «испанской ярости». Оказывается, Петер скоро год, как ушел в армию принца. Сделал свой собственный выбор. В те времена 14–15 летние уже содержали семьи: напрягая все силы, шли за плугом, выходили в море на рыбацких лодках, стояли в строю под свинцовым дождем неприятеля.

— Петер теперь единственный наследник, — сказала его овдовевшая сестра, качая на руках младенца. — Мой Клаас тоже взял в руки топор, чтобы защитить нас. И как теперь мне жить дальше?

— Ты расскажешь вот ему, — кивнул Феликс на ребенка, — какими были его дед и отец. Он будет ими гордиться, поверь мне, Лаура. — Эта сестра была старше Петера лет на пять, Феликс помнил, какой милой и веселой хохотушкой она была, как угощала его парным молоком, когда он совсем еще ребенком прибегал к Муленсам после игр.

Теперь на него подняла пустые глаза старая женщина, чья жизнь отгорела, отцвела. Найдет ли она в себе силы пережить утрату?

— Твой Клаас, если я правильно помню, был шталмейстером антверпенского магистрата? — спросил Феликс.

— Да, он был помешан на лошадях, — без выражения ответила Лаура. Ее дитя заплакало, совсем мелкий, подумал Феликс, только голову начал держать. Вряд ли выживет после всего, что случилось с его родителями. Скорее всего, у матери не осталось средств, чтобы выкормить ребенка.

— Возьми наших лошадок, — сказал ван Бролин. — Они невзрачные на вид, и ковать себя не дают. Но им достаточно одного сена, и они выносливые, как… — ничего не приходило в голову, — как наши фламандцы. Под нами прошли от самой Московии, представляешь?

— Издалека, — кивнула женщина, чуть приподнимая уголки губ, — заводите их в конюшню. Там сейчас пусто. Испанцы всех лошадей свели, проклятие на их головы!

— Благодарю, Лаура, вот держи! — улыбнулся Феликс, загреб горсть золотых в поясном кошеле и ссыпал их в свободную руку Лауры. — Петеру, когда он появится, скажешь, что я во Флиссингене, собираюсь в море, как только вернется «Меркурий».

Женщина с пустыми глазами механически кивнула в ответ. Был конец осени, и сумерки рано укутали город, в котором трупы жителей продолжали свозить на кладбища, чтобы сбрасывать в общие могилы. Над некоторыми читали молитвы католические священники, над другими — реформатские пасторы. Иногда священнослужители разных конфессий сталкивались, отводили глаза, испытывая страх или стыд.

Кое-где, в опустевших комнатах, лестницах и на чердаках чьи-то тела продолжали разлагаться, всеми забытые — уж слишком много оставалось непогребенных, больше, чем живых, не раненных и не изувеченных, способных озаботиться поисками умерших.

— Ратуша! — Габри схватился руками за голову. — Что они сделали с красивейшим зданием Антверпена!

Феликс некоторое время рассматривал выбитые стекла, следы поджогов и надписи по-испански, выполненные факельной сажей.

— Jorje de Valladolid! Viva la Espana! Miguel y Diaz estaban aqui,[58] — прочитал Феликс, как старательный ученик, глядя на доску, на которой только что учитель мелом вывел новые слова.

— Иди в порт и скажи тому хозяину баркаса, чтобы не уплывал без меня, — сказал Феликс. — Пообещай золотой сверху, если дождется.

— Куда ты собрался? — с подозрением спросил Габри, отводя взгляд от изуродованной ратуши. Вечер постепенно укутывал совсем недавно красивейший магистратский дом Европы, будто бы сожалея о нем.

— Осталось небольшое дельце, — сказал Феликс, искривив губы в зловещей улыбке. — Не могу отсюда уплыть, не уладив спор с моим дружком Филиппом.

— Какой такой Филипп? — спросил Габри. — Сын глиппера де ла Порта?

— Нет, мой друг, — оскалился Феликс, — не гадай. Ты его не знаешь. По правде, и я до сегодняшнего дня не был с ним так уж хорошо знаком.

Он каждый день, тысячи дней, раздевался в этой комнате перед сном, и сотни раз — собираясь перевоплотиться. Каковы они, эти хваленые кастильцы и арагонцы, галисийцы и баски, каталонцы и андалузцы? Каковы лучшие воины мира на вкус?

Ловкие пальчики девятилетней Марии не отрывались от вышивки. Они будто бы сами по себе продолжали управляться с иглой и наперстком, когда девочка подняла голову и спросила:

— Тетя Марта, почему ты плохо думаешь об англичанах?

— Неправда, душенька, — уютно хихикнула полненькая зеландка с пяльцами на коленях. — Господь велит нам думать обо всех христианах равно хорошо, и я не делаю исключений ни для немцев, ни для англичан, ни для шотландцев, которых нынче набилось во Флиссинген, как сельдей в бочку.

Протерла белыми кулачками усталые глаза, потом продолжила:

— Я понимаю, что наемники нужны нашему принцу, чтобы охранять от королевской армии Зеландию и Голландию. Но ты уже большая девочка, и я признаюсь тебе, что глядя на этих унылых, пьющих пиво протестантов, распевающих псалмы, я жалею, что мы вынуждены прозябать под их покровительством, а великолепные гордые испанцы — наши недруги.

— Почему это испанцы великолепны? — с сомнением спросила девочка. — Говорят, они только что разорили и разграбили Антверпен, где убивали мужчин и бесчестили женщин.

— Всякий солдат опасен, дитя мое, — вздохнула Марта Эспиноза, вдова, вернувшая себе девичье имя, поселяясь в реформатском Флиссингене, — особенно если ему не платить жалованье и кормить впроголодь. Дай-то бог, чтобы у наших Генеральных Штатов хватило средств на содержание наемников-реформатов. Я же говорю не о солдатах, которые все бывают жестоки, а о народах, из которых они происходят. Немец или наш фламандец мало способен к любви. Возлюбленная для них, что корова в хлеву, рожает телят, да приносит пользу по хозяйству. Кто подарит корове цветы, кто признается ей в страсти, кто будет жить ради коровы?

— А что испанцы, они не такие? — пальчики Марии замерли, чистый лоб пробороздила морщинка — девочке теперь стало по-настоящему любопытно.

— Испанец убьет тебя в порыве ревности, но никогда не унизится до тумаков и оскорблений, — мечтательно произнесла тетушка. — Он живет страстью, а не расчетом, поэтому королевские солдаты никогда не отступают и не сдаются.

— Это изменнические речи, тетя, — серьезно сказала девочка. — Мы, зеландцы, не хотим над собой испанского тирана и его немытую солдатню.