Эгипет - Джон Краули

Все эти знания ныне утрачены, все небесно-земное многообразие утеряно; словно та армиллярная сфера, которую Пинтуриккио подвесил над головами Гермеса и египтян, разбита вдребезги, на ее обломки лишь случайно натыкаются, ломая над ними головы теперь, в конце Медного века; сохранились лишь слухи, враки, мистификации, черепки. Пикатрикс.

Но как и почему случилась эта утрата?

Придет время, когда увидят, что эгиптяне тщетно чтили Божественность. Все это праведное поклонение станет бесплодным. Боги оставят землю и вернутся на небо; они покинут Эгипет, и эта страна, родина религии, овдовеет и пребудет в нужде и лишениях. Страну наполнят пришельцы, люди не просто откажутся чтить богов — хуже того, будут приняты так называемые законы, определяющие наказание тем, кто чтит. В то время эта священная земля, страна святилищ и храмов, заполнена будет одними склепами и мертвецами. О Эгипет, Эгипет, от твоей религии останутся лишь небылицы, и даже твои собственные дети не в состоянии будут верить им, ничто не выживет, чтобы рассказать о твоей добродетели, кроме высеченных из камня фигур!

Он читал и плакал. Он понял, как пришла к упадку древняя религия; он знал, какие пришельцы явились вытеснить чужую добродетель. Когда все старые боги, спасаясь, бежали, когда женщины оплакивали смерть Пана. Когда Христос, цвета которого носил Джордано и солдатом которого являлся, изгнал их всех, всех, за исключением Себя и Отца своего, эманации двух этих сущностей, составляющей вместе с ними троицу: этот клубок из трех божеств слишком ревнив, чтобы позволить какие-то еще таинства, кроме своих собственных.

Ты плачешь из-за этого, Асклепий? Но грядет еще худшее…

В те дни люди, наскучив, откажутся от мысли, что мир стоит их уважения и поклонения — это величайшее из всех благ, это Все — прекраснейшее в прошлом и будущем. И мир будет на грани исчезновения; люди начнут относиться к нему, как к бремени, презирать его, сей бесподобный труд Божий, восхитительное сооружение, единое творение, созданное из бесконечного многообразия форм… Тогда тьму предпочтут свету, смерть — жизни, и никто не возведет глаза к небесам… Поэтому боги уйдут, отделясь от людей, — о жалость! — останутся лишь ангелы зла… Тогда земля потеряет свое равновесие, море не будет более носить корабли, и небеса не станут поддерживать звезды… Плоды земные иссякнут, почва станет бесплодной, даже воздух пропитается горечью. Такой будет старость этого мира…

Да! С глазами, полными слез, шмыгая носом, Джордано с трудом разбирал слова сквозь застящую взор соленую влагу. Они не были изгнаны; они ушли по своей собственной воле, отвратившись от тех, кто презрел и возненавидел их знание и их власть, их дары людям теперь стали недоступны.

Но раз они ушли по своей воле, значит, они могут когда-нибудь вернуться; их можно побудить вернуться. Они вернутся!

Вот каким будет возрождение мира: возвращение добра, священное и грозное восстановление всего мира, назначенное в установленное время по воле Божьей.

Читая, он видел, как они возвращаются, божественные люди, или очеловеченные боги — подлинные наследники восстановленной власти Божьей; он видел: застойный воздух очищается с их приходом, ночные твари убегают прочь с приближением рассвета.

Но если наступление такого времени было предсказано много веков назад, тогда, может быть, оно наступает сейчас, прямо сейчас — теперь, когда древние знания возвращаются к человеку, воплощенные в этом шрифте, напечатанные на этих страницах? Почему не теперь?

«А теперь, — произнес сзади тихий голос, и паренек, приносивший ему книги, уселся рядом на скамью. — А теперь слушай внимательно и не пугайся».

Бруно положил руку на страницу, отмечая место, где остановился на мгновение поток знаний.

«В чем дело?»

«Новости из Неаполя.

Против тебя начато разбирательство в Святой Палате. Не оборачивайся».

«Откуда ты знаешь?»

«Тебе грозит обвинение в ереси. Здешняя Святая Палата поставлена в известность. Сто тридцать пунктов обвинения».

«Они ничего не докажут».

«Ты когда-нибудь, — небрежно сказал парень, — оставлял книги в нужнике?»

Джордано рассмеялся.

«В уборной нашли рукописи, — сказал парень. — Эразм. Комментарии к Иерониму».

«Эразм? Пострашнее ничего не нашли?»

«Послушай, — сказал парень. — Они долго и тщательно готовились. Тебе не поздоровится. У них все заготовлено: вопросы, свидетели, показания».

«Люди же они, — сказал Бруно. — У них есть разум. Они услышат меня. Должны услышать».

«Поверь мне, брат. Тебе ни в коем случае нельзя возвращаться».

В прохладной комнате с высоким потолком не осталось никого, кроме Бруно и светловолосого юноши, который все так же улыбался, спокойно сложив руки на животе. В сердце Бруно вспыхнул горячий до боли огонек.

«Папа, — сказал он. — Я поговорю с ним. Он сказал, что я… Он… Он…»

Ничто не переменилось в лице паренька; он просто ждал, когда Бруно, запутавшись в безнадежных запинках, замолчит. Потом он сказал: «Оставайся тут до темноты. Как стемнеет, выйдешь вон в ту дверь, — маленькую, в дальнем углу. Пройдешь по коридору. Поднимешься по ступенькам. Там я тебя встречу».

Он встал.

«Как стемнеет», — сказал он и улыбнулся Джордано улыбкой соучастника, словно бы над шуткой, которую они затевали вместе с Джордано; но только Джордано-то не знал, что это за шутка, и у него на загривке волосы поднялись дыбом, и сжалась мошонка. Парень повернулся и ушел.

Джордано опустил взгляд на страницу, туда, где лежала его рука. Дневного света уже едва хватало, чтобы различить текст.

В те дни восстановятся боги, некогда надзиравшие за Землей, и воцарятся в Городе, на дальних рубежах Эгипта, в Городе, основанном в той стороне, куда солнце спускается на закате. В Городе, куда по суше и по морю поспешат люди всех рас.

Он читал до тех пор, пока мог разбирать слова. И когда он прочел все то, что ему отведено было прочесть в своей жизни, спустилась ночь. Он встал. Подумал: завтра шестое августа, Преображение Господне. Он прошел через сводчатый зал мимо читательских столов, стоявших возле окон, за которыми синела ночь, и открыл маленькую прочную дверь.

Нащупав ногами крутые ступени в темноте, он стал взбираться к площадке, на которой за поворотом светила лампа. Там, на ступеньках, сидел белокурый парнишка, дожидаясь его. На коленях у него был узелок.

«Избавься от рясы, — сказал он тихо. — Надень вот это».

Бруно посмотрел на парня и протянутый ему сверток.

«Что?»

«Быстрее, — сказал юноша. — Поторопись».

На мгновение ему показалось, что прочный камень под его ногами накренился, как будто здание рушилось. Чуть дрожа, он стянул черно-белую рясу и теплое нижнее белье. В свертке оказались рейтузы, ботинки, камзол и рубашка, все это завернуто в плащ. Сидя на верхней ступеньке, парень смотрел, как монах пытается справиться с непривычным одеянием, трясущимися пальцами подвязывает шнурки и веревочки. Напоследок длинный плащ с капюшоном.

Пояс с кошелем, небольшой кинжал. Кошель оказался увесистым.

«Слушай, — сказал парень, вставая. — Теперь послушай и запомни все, что я тебе скажу».

Он говорил спокойно и ясно, порой называя какое-нибудь имя, постукивал одним указательным пальцем о другой или поднимал палец, предупреждая. Он изложил маршрут Джордано, улицы, ворота, пригороды, северные дороги, города и страны. Джордано, в одежде с чужого плеча, слушал и запоминал все.

«Там врач с семейством, — говорил парень. — Спроси их. Они знают. Они помогут».

«Но как же..»

Парень улыбнулся и сказал:

«Они тоже джорданисты. На свой манер».

Потом он тихонько рассмеялся, глядя на лишенного сана Джордано, и одернул на нем плащ; потом он взял лампу и, освещая ею дорогу, повел Джордано по винтовой лестнице в другой коридор, поуже, а по нему — к дверям.

«Ну ..» — сказал он.

Он поставил лампу на пол, взялся за кольца двери и, повернув их, открыл. Джордано Бруно оглядел пустую вымощенную площадь: в центре ее журчал фонтан, по дальней улочке шли люди с факелами, он расслышал взрыв смеха. В лицо повеяло ночной прохладой. Свобода. Застыв, он смотрел наружу.

«Ступай», — сказал парень.

«Но… Но..»

«Проваливай», — сказал парень и, упершись мягкой туфлей в обтянутый рейтузами зад Бруно, выставил его вон; ворота с лязгом захлопнулись у него за спиной.

Глава восьмая

Оказалось, мир не так уж и мал, он был огромен, беспределен, если измерять его теми исчезающе малыми шагами, которые делает пешеход, да коли на то пошло, велик и для ездока на муле, и в портшезе, и да же верхом на лошади Дорога уходила все дальше, порой она становилась слабо различимой или почти совсем исчезала среди болот и гор, но через какое-то время всегда возникала снова. В какой стороне находится Витербо? А Сиена? Еще один брод через реку, еще один лес (а в нем не зевай, смотри по сторонам, а пальцы так и застыли на рукояти кинжала), а вот и очередной окруженный крепостной стеной город Сиена, Вителло, Чечино — усталому путнику все они кажутся одним и тем же городом, встречающимся снова и снова, как одна-единственная гравюрка, которая в учебнике географии может означать и Нюрнберг, и Виттенберг, и Париж, и Кельн: шпиль, еще шпиль, крепостная башня, струйка дыма, городские ворота, а перед ними застыл, всматриваясь, малюсенький путешественник.