Монтаньяры - Николай Николаевич Молчанов

Не скрывая недовольства жирондистами, вместе с тем он заявляет, что «готов принять пути, которые защитники народа считают эффективными. Я должен идти вместе с ними». Поскольку для него превыше всего интересы отчизны, он объявляет, обращаясь к ней: «Ныне я приношу тебе в жертву мои предубеждения, мою вражду, мой гнев».

Хотя Марат и подтверждает приверженность своим прежним взглядам и требованиям, тон его явно меняется, он готов ради союза всех патриотов поступиться своими крайними убеждениями. Правда, «новый путь» Марата — следствие давления на него друзей-кордельеров. Фабр д'Эглантин признал 24 сентября в Якобинском клубе: «Это человек, за которым кордельеры гоняются весь день, проповедуя ему благоразумие, иначе он бы натворил всяких дел гораздо больше, нежели те, в которых его упрекают».

Напрасно, однако, Дантон и его друзья пытались утихомирить Марата, предотвратить опасный раскол Конвента, создать единый фронт всех республиканцев, договориться с жирондистами. Они не забыли и не простили Робеспьеру злосчастную затею направить ярость народного террора против Бриссо и его друзей, которых Неподкупный обвинял в измене и предательстве, в сговоре с Брауншвейгом. Сам он, словно спохватившись, после 2 сентября и до созыва Конвента совершенно замолчал. Он не выступает ни в Коммуне, ни в Якобинском клубе.

Робеспьер болен, он смертельно устал, и эта болезнь не столько физическая, сколько психологическая, какой-то временный паралич мысли и действия. Как всегда, в критический момент он охвачен мучительными терзаниями и сомнениями из-за неуверенности в правильности своих действий в последние недели. После 10 августа он объединился с революционной Коммуной. Но санкюлоты по-прежнему чужды ему, как и Марат. Они внушают ему внутреннюю органическую неприязнь своей грубостью, яростным анархизмом. Он мирился с этим, рассчитывая использовать народ предместий против жирондистов, но лишь навлек на себя смертельную ненависть. Теперь он обескуражен успехом жирондистов на выборах в Конвент. Устраненные из Парижа, они взяли реванш в провинции и будут в Конвенте хозяевами, как и прежде в Законодательном собрании. Вот почему он страдает, колеблется, молчит.

Его терзает также прирожденное несчастье, его родная семья, эта незаживающая с детства рана, снова открылась самым нелепым образом. Максимилиан выдвинул на столичную сцену Конвента младшего брата Огюста, а вместе с ним из Арраса является и сестра Шарлотта, 32-летняя старая дева, ограниченная, тщеславная и несчастная женщина. Родственники Робеспьера поселяются в доме Дюпле. Обстановка здесь вызывает ревнивое негодование Шарлотты; она возмущена благоговейной заботой других женщин о ее старшем брате. Вспыхивает вульгарный женский скандал, Шарлотта нанимает квартиру рядом с Конвентом и буквально вырывает брата из хищных рук этих корыстных, как ей кажется, женщин. Впоследствии в своих наивно фальшивых «воспоминаниях» она тщетно попытается облагородить свои истерические метания заботой о больном брате. А он, лишенный привычной атмосферы заботливого уюта и комфорта семьи Дюпле, оказывается в ревнивых, но неумелых и бестактных руках Шарлотты. В конце концов после некрасивых, недостойных сцен он убегает обратно к Дюпле. Конечно, эта трагикомическая история не способствует душевному покою, столь необходимому сейчас Робеспьеру.

В дополнение ко всему Робеспьер, как никогда, одинок. Собственно, эта его постоянная психологическая позиция, хотя политически он часто опирается на поддержку каких-либо союзников. Но сейчас рядом с ним никого нет. Чуждый ему Марат ведет в одиночку газетную войну против Бриссо и «его клики», хотя под влиянием друзей Дантона пытается сдерживать свою ярость. Против жирондистов действует Дантон, все еще надеясь склонить их к миру. Многие монтаньяры пытаются противостоять Жиронде. Против них суровый и энергичный Бийо-Варенн, Колло д'Эрбуа, Фабр д'Эглантин, Базир, Шабо и другие. Но это все еще действия одиночек. А с Робеспьером никого, если не считать его брата Огюста, который еще ни разу не выступал не только в Конвенте, но и вообще где-либо в Париже. Будущие близкие соратники Максимилиана пока не с ним. Филипп Леба, член Конвента из Па-де-Кале, как неопытный провинциал только пытается разобраться в обстановке. Также избранный в Конвент юный Сен-Жюст, некогда приславший Робеспьеру восторженное письмо, в таком же положении. Более опытный и зрелый Кутон только еще отходит от жирондистов, поняв пагубный характер их действий. Робеспьер изолирован. Вообще монтаньяров пока объединяет, кроме сходства взглядов, только соседство на левых скамьях Конвента.

Они явно нуждаются, чтобы кто-то объединил их в момент, когда им объявлена война не на жизнь, а на смерть, в которой они пока выступают как бы вслепую, разрозненно и хаотично. По иронии судьбы это сделают, сами того не желая, жирондисты!

ЖИРОНДИСТЫ

А они, казалось, достигли апогея влияния и могущества, располагая подавляющим большинством в Конвенте и в правительстве. Всего год назад шумным выступлением Бриссо за войну началась сложная двусмысленная и противоречивая история Жиронды. Сейчас, после победы у Вальми и ликвидации монархии, как бы подтвердивших мудрость их политики, жирондисты хотели возглавить и завершить революцию.

Но как завершить? Вот в чем вопрос! Сами жирондисты, особенно наиболее красноречивые среди них, рисовали будущую идеальную «республику талантов», в которой ради общего блага, счастья и радости будут править Францией самые одаренные, благородные, честные и прекрасные люди, то есть они сами! Существует до сих пор миф о жирондистах, и современный французский историк Франсуа Фюре, признавая их преступления, пишет, однако, что память о жирондистах «окрашена вечным блеском молодости, безответственности и соблазнительности». Но это очень старый миф, который пытался романтизировать еще знаменитый поэт прошлого века Альфонс Ламартин в книге «Жирондисты». Увы, узнав факты, он сам развенчал своих героев, признав, что «они изучали Макиавелли и смотрели на презрение к справедливости, как на доказательство гениальности. Им было мало дела до крови народа, лишь бы она послужила цементом для их честолюбия». Ламартин видел в жирондистах «узел Французской революции», слегка распутав который он сокрушенно обнаружил, что «никогда слабости не порождали так скоро ошибки, ошибки — преступления, преступления — наказания».

Если от фразеологии обратиться к действительной истории, то сначала выступает Бриссо, о котором уже шла речь. Французы вскоре начнут употреблять глагол «бриссотировать», что означало интриговать и хитрить.

В Законодательном собрании вокруг этого депутата от Парижа объединяются четверо молодых друзей из департамента Жиронды, из Бордо. Здесь прежде всего Пьер Верньо, адвокат, отличившийся редким ораторским даром, основной чертой которого была модная тогда напыщенность. Гораздо серьезнее и