Дневник Верховского - Юрий Сафронов

Глава VI.

УЛЬТИМАТУМ ВОЕННОГО МИНИСТРА

Вопрос о мире, как лампочка Аладдина: кто ее взял, тому служат духи, тому дается власть в руки.

После неудачного выступления генерала Л.Г. Корнилова по инициативе А.Ф. Керенского Временным правительством была провозглашена Республика, для управления которой 1 сентября 1917 года была создана Директория, сосредоточившая всю власть в стране в руках пяти министров: Керенского, Никитина, Терещенко, Вердеревского, Верховского. Получив неожиданное предложение занять пост военного министра и стать членом Директории, сделанное Керенским по междугородному телефону Петроград—Москва и после непродолжительного раздумья, Верховский дал свое согласие.

1 сентября был опубликован указ Временного правительства Правительствующему Сенату. В нем за подписью министра-председателя А.Ф. Керенского и министра юстиции А.С. Зарудного отмечалось, что управляющий военным и морским министерством и военный генерал-губернатор Петрограда и его окрестностей Б.В. Савинков освобожден от занимаемых должностей, а полковник Генерального штаба А.И. Верховский назначается военным министром с производством в генерал-майоры{427}.

3 сентября 1917 года генерал-майор Верховский прибыл в столицу. На перроне вокзала Николаевской железной дороги его встречал почетный караул юнкеров Павловского училища; гремел оркестр. С вокзала Верховский вместе со своими ближайшими помощниками отправился на автомобиле в дом военного министерства. Началась его служба в составе правительства великой страны. В кабинет военного министра, бывшую резиденцию Сухомлинова, Верховский входил с чувством «брезгливости и отвращения». Он вспоминал: «Я осмотрелся. Громадная комната. Дешевый стиль модерн. Неподалеку от рабочего стола была устроена ниша, закрытая занавеской, за которой стоял уютный диванчик, и была дверь, ведущая прямо в комнаты Сухомлиновой. Невольно вспомнились слухи, ходившие по городу, что Сухомлинова и ее друзья за этой занавеской присутствовали при самых секретных докладах военному министру. Позади кабинета была частная квартира военного министра, теперь занятая политическим отделом министерства; во главе отдела стоял прапорщик Степун…»{428}.

Задачи, которые поставил перед собой Верховский, были неимоверно трудными для воплощения в жизнь. «Сейчас, — писал он, — работа в министерстве — это последняя ставка. Создание чего-нибудь теперь почти невозможно. Единственная задача, которую можно себе ставить, — это тормозить разрушение, чтобы дотянуть до мира и заключить его вместе с союзниками. В этом моя надежда на спасение страны от позора, еще невиданного в нашей истории»{429}.

К таким выводам Верховский пришел не сразу. Еще в июле 1917-го ему был известен случай на Юго-Западном фронте, где от посланной в атаку части вперед пошли только офицеры и их денщики. «Все остальное, улюлюкая, осталось на своих местах»{430}.

Если весной 1917 года в Севастополе в горячке революции еще можно было рассуждать о «мире через победу», то ближе к осени становилось очевидным, что плевеллы, посеянные враждебной агитацией, дали свои плоды и зародился новый лозунг «мир через интернационал»…

Рассуждая о причинах, приведших русскую армию к столь плачевному состоянию, Верховский давал резкую отповедь своим недобросовестным оппонентам, заявляющим, что разложение армии есть «признак полного ничтожества русского народа». Сравнение с «пламенно-патриотической» французской революцией возмущало Верховского: «Да разве можно сравнивать нашу революцию и французскую. Ведь все же условия другие. Там революция вызвала войну, а у нас наоборот: истощение войной вызвало революцию… Другие причины, другие и следствия»{431}. Верховский имел полное право рассуждать на эту тему. Еще во время обучения в Николаевской Академии Генштаба ему была присуждена высшая отметка за сочинение «Революционные войны Франции».

«Мне также болезненно тяжело слушать, — продолжал Верховский, — когда сравнивают состояние армии нашей и армии союзников. Да ведь мы же воюем, как на разных планетах. Дивизия на французском фронте занимает 3—5 верст, а на нашем от 8 до 16-ти. Наши люди имеют вдвое и вчетверо меньше отдыха, чем там. Мы едва ли каждый год попадаем в отпуск по разу. Француз же и англичанин бывают дома каждые 3—4 месяца. Они живут в окопах в прекрасных бетонированных казематах или бараках, с печами и электрическим освещением, у них устроены кинематографы, читальни, чайные домики, игры и т.д… Французский солдат получает далее каждый день белый хлеб и красное вино, немец свое кофе и пиво, а наши войска часто просто голодают, особенно последний год. Когда мы брали германские позиции, мы заставали следы настоящей роскоши во всех отношениях, включая до стен, оклееных обоями, и складов дорогих ликеров. Лишения же, которые переносит наша армия, ни с чем не сравнимы, и моральное состояние армии, вдобавок темной и плохо понимающей обстановку, конечно, не может сравниться с состоянием духа у союзников»{432}.

14 сентября 1917 года в Александрийском театре состоялось заседание Всероссийского демократического совещания из представителей Советов, городских дум, кооперации и армейских организаций. Верховскому, как военному министру, было предложено сделать доклад перед 1425-ю собравшимися делегатами.

Один из очевидцев так описывал тот момент: «Из большой ложи быстрой походкой, перескочив через все ступеньки лесенки, на сцену взошел военный министр Верховский»{433}.

Речь Верховского была в духе времени: она отличалась страстностью, сопровождалась «переизбытком жестикуляции», пониманием специфики момента, знанием ситуации в войсках.

Содержание его речи в полном объеме не сохранилось, но небольшая выдержка из его речи известна из книги «Россия на Голгофе»: «Армия в весьма плохом положении. Германия делает попытки заключить с нашими союзниками сепаратный мир за счет России, но союзники верят, как верит и каждый русский офицер, что наша армия выполнит свою задачу…

Войска и флот убивают своих офицеров и тем самым разрушают основу своей силы. У нас два миллиона дезертиров… Но… положение не безнадежно. Армия наша темная, но в армии есть сознательные люди… Но не вся армия состоит из сознательных людей и к остальным нужно применить те же методы воспитания, которые едины во всех армиях со времен Александра Македонского…»{434}.