Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич

— А ты боялся, — сказал я сержанту, а точнее, самому себе, и мы вышли со двора.

Оглянулся. Афганец лежал у дверей своего дома, который защищал от нас, иноверцев. Возможно, что он был простым крестьянином и впервые увидел нас сквозь прорезь прицела винтовки, которую взял по приказу душманов, возможно, что и по собственному убеждению. А раз в его руках было оружие, то мы и расправились с ним, как с врагом, невзирая на его преклонный, старческий возраст.

У нас была традиция: после рейда заходить в госпиталь, прощаться с убитыми, навещать раненых. Каждое такое посещение — это очень тяжелые и горькие минуты. Крики, слезы, стоны, боль и ужас в глазах…

Все, кто видели это, знали — это военный госпиталь действующей армии, это — оборотная сторона войны.

Не могу забыть одного солдата-десантника, которому в бою повредило половой член, и он заходился в истерике, прося всех помочь ему умереть и проклиная врачей за то, что они спасали ему жизнь, практически вытащив с того света.

— Кому я нужен такой? — метался он, привязанный за руки и ноги к кровати, пока не пройдет очередной приступ.

Во время службы в Тоцком Оренбургской области я узнал, что в соседнем селе солдат с аналогичным ранением, промаявшись после Афганистана несколько лет, бросился под поезд. Может быть, это он кричал в том кандагарском госпитале, или в шиндадском, кабульском? Сколько их, изувеченных и духовно надломленных, не нашли себя в этой жизни, спились, бросились под поезда, сунули свои головы в петли? Сколько пополнили и продолжают пополнять ряды криминальных структур?

Войска из Афганистана выведены, но война не закончилась. Не закончилась для воевавших, для их семей, родных и близких им людей. Знаю многих офицеров, которые, отвоевав в Афганистане и не найдя себя в мирной жизни после него, вновь пошли добровольцами в Афганистан, Нагорный Карабах, другие горячие точки нашей страны. Туда, где все ясно: там — враг, здесь — свой. Не понял? Получи пулю в лоб! Туда, где звуки стрельбы стали привычными и родными, будоража и волнуя кровь и душу, словно военный марш хорошо слаженного духового оркестра. И ничего больше не надо: только воевать, искать в бою утешение, душевный покой и экстрим. Это очень страшно! Но это так, это оттуда, из необъявленной войны, от интернационального долга, на выполнение которого нас безропотно направил свой же, советский, народ.

При одном из посещений госпиталя мы видели танкиста. Тело и лицо его полностью обгорели. Он был словно высечен из черного камня. Врачи удивлялись: солдат давно должен был умереть, а он жил, вопреки всему. Его даже не стали отправлять в госпиталь, посчитав ненужным и бесполезным делом. И теперь он медленно умирал, а медперсонал ожидал, когда же это случится! Было видно, как под толстым слоем обожженной кожи пульсировало сердце. Нам очень хотелось, чтобы он выжил. Но сейчас, пусть простит меня бог, мне кажется, и хорошо, что он умер. Я не представляю, что бы он делал, узнав, что он и все мы зря выполняли приказ Родины, воюя там. И вообще, зря рисковали своими жизнями, молодостью, здоровьем и душевным покоем. Что мы были там оккупантами, завоевателями и убийцами, и никто не виноват в том, что он стал инвалидом! А раз никто, то, значит, он сам во всем и виновен!

В одном из боев получил пулевое ранение рядовой Кузнецов (однофамилец командира роты Ю. Кузнецова). Пуля разорвала ему внутренности живота. На вертолете его вывезли из района боевых действий и доставили в госпиталь. После рейда мы с комбатом и офицерами батальона пришли навестить его в госпитале. Солдату сделали операцию, он отходил от наркоза и уже осмысливал происходящее. Высокий, мускулистый, он лежал на спине, заложив руки за голову. Увидев нас, некоторое время молчал, шевеля бескровными губами, потом, морщась от боли, прошептал:

— Товарищ майор, сделайте мне запись в военном билете, что я действительно воевал и был ранен в бою, а то ведь дома никто мне не поверит. Товарищ майор, сделайте, пожалуйста, запись, я очень вас прошу! Завтра меня отправят в Ташкент, и я сюда уже не вернусь. Врач сказал мне, что до самого дембеля еще буду лечиться.

Через несколько минут взгляд его стал каким-то блуждающим, он стал дергаться в болевых судорогах. Подошли медики, привязали ремнями руки и ноги раненого к кровати, и она заходила ходуном. Сделали укол.

— Жаль парнишку, — сказал врач комбату. — Но он уже не жилец на этом свете. Хорошо бы хоть до Ташкента его довезти.

Слушая врача, я почувствовал, как перед глазами все поплыло, а в груди словно что-то оборвалось. Очнулся в кресле. Рядом стояла медсестра уже с пустым шприцем, другая подносила к носу ватку с нашатырным спиртом. Немного посидел, когда полегчало, снова подошел к солдату. Смотрел на него и думал о том, что «вот еще одного сына не дождутся с этой войны». И снова все закружилось перед глазами.

Вечером готовили представления к наградам на убитых, раненых и отличившихся в бою. Требовалось описать боевой подвиг представляемого так, чтобы ни у одного кадрового чинуши из штаба бригады, армии, округа и Москвы не появились сомнения в заслуженности награды. Но описать подвиг трудно, практически невозможно. Скоротечный бой — это огонь, стрельба, маневр, сосредоточение всего внимания на цели. Каждый в нем выполняет свою задачу, видит своего противника, уничтожает его и не обращает внимания на сослуживцев. Солдаты не кричали в Афганистане: «За Родину! За Партию! За Брежнева!» Они просто воевали. Шли в рейд, на боевую операцию, ясно и осмысленно понимая, что могут погибнуть в любую минуту и даже секунду. Но шли, готовые к риску, опасности и самопожертвованию. Это и было их главной заслугой и величайшим подвигом.

Но бюрократическая машина требовала подвига, яркого и впечатляющего. А в реальности его чаще и не было, а была трудная повседневная служба.

Готовя наградной на рядового Кузнецова, комбат еще раз уточнил у врачей состояние его здоровья. Оно было крайне критическим.

— Самое большее, на что способен его организм, — это выдержать до загрузки в самолет. В небе его растрясет, и все: до ташкентского госпиталя он не дотянет, однозначно и стопроцентно! — заверили его в госпитале.

Комбат сходил в штаб, посоветовался с кадровым работником и принял решение ходатайствовать о представлении Кузнецова к ордену Красного Знамени (посмертно). Утром солдата отправили в Ташкент. Он был уже без сознания. Наградной лист ушел по инстанциям.

Прошло несколько лет. Как-то, будучи в Москве, я отыскал в записной книжке адрес тети солдата (сам он был, кажется, из Горького). Позвонил, представился ей и сказал, что когда-то служил в Афганистане с ее племянником. Поинтересовался, как самочувствие его матери и получили ли в семье награду погибшего героя. Ее ответ меня обескуражил: я очень удивился, узнав, что рядовой Кузнецов остался жив, чудом выкарабкавшись с того света. За эти годы ему сделали с десяток сложнейших операций, и в настоящее время он снова находится в госпитале, где его готовят к очередному, возможно, что последнему испытанию. Тетя выразила обиду, что, несмотря на его боевые заслуги, ему не присвоили даже воинского звания «сержант».

— Он ходил устраиваться на работу в милицию. А там сказали, что если бы был сержантом, то взяли бы, а рядовые им не нужны. Какие вы черствые! Парнишка столько пережил, а вы поскупились на звание. От вас бы не убыло, а ему все бы польза была, все легче было бы жить. Сейчас же, куда ни ткнется, его нигде не берут.

По голосу я определил, что женщина уже пожилой человек. Ее обида была вызвана любовью и состраданием к племяннику, но она не понимала, что дело было вовсе не в воинском звании. Просто люди не хотели брать на работу больного парня. Отказать в открытую, сказав ему всю правду, они не могли, а потому и лукавили, придумывая разные причины. А главная была в том, что он, потерявший на войне свое здоровье, оказался уже тогда никому не нужен: ни Родине, ни партии, ни правительству, ни военкомату, никому, кроме близких и родных…