Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

из наших нынешних знаний, мы не можем с уверенностью утверждать, что инквизиторам не удалось разобраться в этом. Все разъяснят документы, относящиеся к прочим обвиняемым.

Сроки, упомянутые ризничим, пожалуй, несовместимы с датой происшествия на постоялом дворе Асторги. Вспомним, что он сказал, будто передал облатку примерно за пять месяцев до ареста Франко. Это усиливает уже сформировавшееся впечатление, что обнаруженная при аресте Бенито облатка вовсе не та, которую посылали в Самору почти два года назад. Первая гостия и письмо Абенамиусу, по-видимому, достигли адресата. Если сделать такое допущение – а нет никаких доводов, опровергающих его с полной очевидностью, – противоречия в показаниях по большей части сразу исчезают.

Лоэб, конечно, исходит из того предположения, что гостия, посланная из Ла-Гвардии в 1488 году, и гостия, найденная у Бенито в Асторге в 1490 ходу, – одна и та же. Такое предположение кажется вполне естественным, но все-таки является поспешным и отнюдь не очевидным.

Что до других расхождений, указанных Лоэбом, то они затрагивают частные детали, не имеющие серьезного значения.

Бенито утверждает, что руки и ноги ребенка были прибиты гвоздями к кресту, хотя и были уже к нему привязаны, тогда как Хосе не упоминает о гвоздях.

Хосе и Хуан Франко оба утверждали, что именно брат последнего вскрыл вены на руках мальчика, тогда как д'Оканья сказал, что это сделал Хосе. Мы уже уделили внимание обстоятельствам, из-за которых д'Оканья обвинил Хосе, предположив, что им двигало желание отомстить.

Хуан Франко признался, что сам вскрыл мальчику бок и извлек сердце, а Хосе показал, что Хуан сделал надрез, а Гарсиа Франко вырвал сердце.

Наиболее очевидным кажется факт, что ребенок умер от потери крови. Но Бенито утверждает, что его задушили, а Хосе в одном из показаний упоминает, что мальчику заткнули рот, потому что он кричал. Мы уже предположили, что выражению «lo ahogaron», как и «задушили», не стоит придавать значения.

Таковы основные расхождения в показаниях. Однако не следует забывать, что этих людей спрашивали о событиях двухгодичной давности, и неточности в деталях не только возможны, но и неизбежны. Несмотря на противоречия в частностях, показания по основным фактам совпадают у всех соучастников. Лоэб выдвигает, пожалуй, слишком смелое предположение о том, что такое совпадение стали результатом уловок инквизиторов. Он утверждает, что при возникновении расхождений инквизиторы оставляли узников наедине, чтобы они могли договориться о согласованном изложении событий.

Но для подобных утверждений нет ни малейших оснований. В своих записях секретарь однозначно отмечает, что инквизиторы присутствовали на очных ставках; записи эти предназначались не для широкого круга читателей, а для хранения в тайных архивах инквизиции, и потому любое заявление об обмане можно сразу отклонить как совершенно необоснованное.

Но даже если написанное неверно – то есть неправда, что инквизиторы присутствовали на очных ставках, – и заключенные действительно имели возможность прийти к взаимопониманию, очень трудно поверить, что они сообща пришли к решению отправить самих себя на костер.

Попытка Лоэба придать своему предположению обоснованный вид малоубедительна, пусть даже такие методы отвечали бы духу инквизиции. Пожалуй, над ним довлело желание добиться одобрения своей точки зрения.

«Мы бы могли еще понять,- утверждает он,- если бы обвиняемые пришли к взаимопониманию, стараясь снять с себя вину, сгладить промахи или переложить вину на других. Но что может дать взаимопонимание в случае, если делалось признание в преступлении?

Обвиняемым не стоило бы беспокоиться – оставалось просто дать честные показания. Но все объясняется, если, напротив, они готовили признание в преступлении, которого никогда не совершали».

Лоэб строит аргументацию, исходя из абсолютной уверенности в том, что между заключенными существовал сговор о признании. Но сие для нас отнюдь не очевидно. Лоэб утверждает, что «все объясняется, если, напротив, они готовили признание в преступлении, которого никогда не совершали». По нашему мнению, это ничего не объясняет.

Что могло заставить их прийти к взаимному согласию в том, чтобы сделать признание в преступлении, которое они не совершали,- признание, неизбежно ведущее на костер? Какую выгоду хотелось им извлечь из ложных показаний на самих себя?

Одно из главных препятствий, не позволяющее отклонить всю историю как фальсификацию, – признание Хосе «раввину Абрааму» в тюрьме Сеговии. Лоэб понимает это и предпринимает попытку преодолеть помеху, но его аргументы недостаточно строги.

Но если Лоэб совершенно неубедителен в стараниях доказать, что распятие мальчика – всего лишь выдумка, то трудно найти что-либо более убедительное, чем его первое утверждение: даже если считать изложенную в досье Хосе историю правдой, то события вовсе не складываются в картину ритуального убийства, а выглядят как элемент колдовского действа.

С этим заключением приходиться согласиться, хотя на первый взгляд может показаться, что распятие ребенка служило обеим целям одновременно. Такое мнение сложилось после заданного инквизиторами вопроса о том, почему мальчика именно распяли, а не предали смерти каким-нибудь другим образом, хотя для колдовства необходимо было лишь сердце ребенка.

Ответ гласил, что распятие выбрали из желания высмеять и оскорбить почитание крестных мук Иисуса Христа. Но между этим и ритуальным жертвоприношением огромная разница. Если мы обратимся к использованным бранным выражениям, то обнаружим лишь фразы, оскорбляющие именно Спасителя и произносимые как колдовские заклинания, насылающие «порчу». В данном случае вместо обычного деревянного или воскового чучела использовали живого человека. Что же касается остального, то жертвоприношение ребенка имеет отношение лишь к колдовскому обряду, а не к религиозным таинствам или обычаям иудеев.

Пожалуй, без всяких сомнений можно отвергнуть теорию о том, что распятие Святого Младенца из Ла-Гвардии следует рассматривать как пример иудейского ритуального убийства. До этого пункта в рассуждениях Лоэба мы согласны с автором, но не далее, поскольку не можем вместе с ним утверждать, что преступления вообще не было. Чтобы убедить нас в этом, было бы необходимо доказать, что обсуждаемое досье – подделка, служащая исключительно целям Торквемады. Мы, однако, находим доказательства обратного. Если бы предположение Лоэба оказалось справедливым, то последовало бы распространение материалов дела среди населения, и они не оставались бы сокрытыми в секретных архивах инквизиции в течение четырех столетий.

Вполне объяснимо, что Торквемада решил использовать дело Ла-Гвардии в своих целях и следил за ходом процесса. Однако, это говорит лишь о том, что он не упустил благоприятную возможность. Сам приговор выдержан в выражениях, рассчитанных на возбуждение общественного мнения против евреев. Цель, по-видимому, состояла не только в том, чтобы послать его копию в Ла-Гвардию. Мы можем согласиться с выводом о том, что копии составленного таким образом приговора были разосланы по всей Испании, поскольку обнаружен перевод его на каталонский.

Культ