Мера хаоса - Дмитрий Казаков

Да и причин любить магов у служителей Порядка не было.

— Так что используйте последний шанс покаяться, — сказал другой благородный, черноволосый и кудрявый. На его гербе красовался меч, нанизавший на лезвие звезду. — Молите Вседержителя-Порядка о милости. Может, он и сжалится…

— Как сжалились мы, — кивнул первый. — Напоите их.

Из-за спин благородных выступил тюремщик с кувшином в руках. Услышав негромкий плеск, Хорст с трудом пересилил безумное желание рвануться. Терпеливо подождал, пока ему освободят рот, и жадно пил холодную, восхитительно вкусную воду.

Пока поили Авти, второй тюремщик всунул Хорсту новый кляп.

— У вас осталась всего ночь, — сказал благородный с конем, когда шуту тоже заткнули рот. — Покайтесь, и тогда души ваши расстанутся с телом без труда… Смерть будет легкой!

«Даже жаль, что тебе достался титул, — зло подумал Хорст, уставившись на оратора, — будь младшим сыном, пошел бы в служители. Тысячи людей приходили бы послушать твои проповеди…»

Тюремщики вышли первыми, за ними потянулись благородные. Грохнула дверь, и в камере вновь стало темно. Шаги удалились, некоторое время слышалось сопение, чмокающие звуки и кряхтение. Завершилось все это плевком, и тьма родила недовольный голос Авти:

— Они что, старые носки на кляпы пускают? Или портянки? А вообще надо быть полным идиотом, чтобы принять меня или тебя за мага!

Когда к ним пришли во второй раз, Хорст дремал. Проснулся от лязганья замка и громких сердитых голосов. Двое тюремщиков, пыхтя и надрываясь, затаскивали через дверь узкий длинный стол.

— Нас будут судить прямо тут! — догадался Авти. — Красота! Никуда идти не надо!

— Заткнись! — рявкнул один из тюремщиков, глянув на пленников с опаской.

Ясно было, что он до ужаса боится «жутких колдунов».

Стол водрузили у дальней стены, покрыли черным бархатом, в высоких подсвечниках из серебра запылали свечи. Они источали аромат воска, слегка заглушавший вонь, которую распространяли пленники, вынужденные все эти дни ходить непосредственно под себя.

Позади стола оказались три кресла с высокими спинками.

— Я трепещу, — съязвил Авти, — надо же, сколько заботы ради нас!

— О своих врагах надо заботиться, — сказал редар с изображением коня на груди, первым входя в камеру, — а то, не попусти Вседержитель-Порядок, их может убить кто-нибудь другой!

Вслед за ним зашел тот рыжий, которому все не терпелось пихнуть шута. Третьим оказался служитель Порядка. На лице его «красовался» жуткий шрам, пересекавший лоб, переносицу и щеку.

Вслед за редарами явились полдюжины воинов с тяжелыми, мощными арбалетами. Хорсту стало довольно неуютно, когда несколько толстых болтов, способных насквозь пробить человека в кольчуге, оказались направлены на него.

— Очень советую вам не дергаться, — сказал редар с конем, — а в том случае, если будете что-либо отвечать, говорить четко и неторопливо. Любое бормотание или жест будут восприняты, как попытка бросить чары. Ну, а арбалетные стрелы впиваются в плоть магов так же хорошо, как и в любую другую…

— Ну ты напугал меня! — разборчиво и медленно промолвил Авти. — Я от ужаса сейчас обгажусь!

— Мое имя — Кавнлир ре Милот, — благородный не обратил внимания на ехидную реплику шута, — милостью Вседержителя-Порядка я возглавляю Чистый Трибунал. Это отец Сокди и благородный Горан ре Прильф. Начнем же судилище.

Члены Трибунала дружно осенили себя знаком Куба.

— Выньте у обвиняемых кляп, — велел главный из «чистых». Один из тюремщиков освободил Хорста от вонючей тряпки, на шута, скалящего гнилые зубы, лишь удивленно покосился и подобрал его кляп с пола.

Хорст без особого удивления выслушал длиннющее обвинение, в котором содержались пункты вроде «похищение младенцев из домов селянских и варение их в котлах с целью изготовления эликсиров колдовских», «совращение дев младых чарами мерзостными» и «попрание веры посредством отвратных Вседержителю-Порядку непотребств и увеселений».

— Это что за отвратные увеселения? — возмутился Авти, когда отец Сокди закончил читать. — Уж если я веселюсь, то очень даже неплохо!

— Во имя Вседержителя-Порядка, признаете ли вы себя виновными? — строго вопросил ре Милот.

— Нет! — сказал Хорст.

А спустя мгновение шут повторил:

— Нет!

— Запишите, отец Сокди, что подсудимые упорствуют в гнусных преступлениях. — Терпения у главы Трибунала хватало, судя по всему, на десятерых. Служитель заскрипел пером.

— Ваше отрицание вины ничего не значит, — сказал ре Милот. — В любом случае мы признаем вас виновными. Облегчив душу раскаянием, вы могли бы рассчитывать на более легкую смерть…

— Нет! — Это прозвучало достаточно решительно.

— Ну что же, я сделал все, что велит мне порядочность, — редар картинно развел руками. — Пред оглашением приговора упорствующих магов надлежит очистить! Сжечь скверну!

— Очистить — идея неплохая, — пробормотал Авти, — начали бы только с одежды…

— А вот слово «сжечь» мне не очень нравится, — сказал Хорст, заметив, что один из арбалетчиков вздрогнул при звуках его голоса. Наконечник стрелы чуть колыхнулся.

Многодневная голодовка и неподвижность сделали свое дело — до предела притупили телесные ощущения, поэтому он лишь поморщился, когда ему на голову вылили ведро ледяной воды.

А потом в камеру набилось очень много служителей. Они окружили обоих пленников и принялись дружно бормотать. Хорст вслушался и к собственному изумлению уловил, что каждый из людей в белых одеждах говорит что-то свое, не то, что другие.

Будто собравшиеся тут служители решили прочесть все молитвы одновременно.

Многоголосый гул, похожий на гудение внутри очень большого улья, ввинчивался в уши, проникал в мозг и буравил его, заставляя череп вибрировать. Хорст ощущал, как путаются мысли.

Он закрыл бы уши руками, но те по-прежнему болтались на цепях, а арбалетчики все так же следили за каждым движением пленников. Оставалось лишь терпеть…

Хорст сам не заметил, как накатила сонливость. Он задремал, и во сне слышал тот же равномерный, причиняющий боль шум. Очнулся оттого, что ему на голову вылили еще одно ведро воды.

Где-то рядом фыркал и возмущался Авти.

— Во имя Вседержителя-Порядка, источника благ и всяческой милости. — Ре Милот поднялся, и его внушительная фигура нависла над столом. — Признаю вас виновными и приговариваю к смерти путем сожжения!

— Что-то я совсем не удивлен. — Судя по насмешливому тону, фигляра не испугала неизбежная жуткая смерть.