Мое преступление - Гилберт Кийт Честертон

а сумерки уже превращались в темноту. Пару раз мы чуть не разбились, но не думаю, что нарочно, – Финеас не стал бы погибать в будничной автомобильной аварии. Снова и снова он восклицал, что хотел бы оказаться в месте особенном, высоком, опасном – в горах, над пропастью, на вершине башни. И он сделал бы, сделал страшный последний шаг в пустоту и взлетел бы ввысь орлом либо пал бы камнем. Ирония была в том, что мы въезжали все глубже в абсолютно плоскую часть Англии – перед нами была огромная равнина, где нет и не было никаких гор, манивших его в грезах. Но через несколько часов, счет которым я уже потерял, Финеас вдруг оживился – вдали, за равниной, в последнем сером свете уходящего дня виднелись башни собора Кентербери.

– Интересно, – сказал вдруг Гэйл, будто внезапно просыпаясь, – как же они разбили статуэтку? Наверняка ее швырнула женщина. Финеас-то вряд ли бы так себя повел, даже пьяный…

Он медленно повернулся и взглянул на непроницаемое лицо секретаря, но больше ничего не сказал, и мистер Флоренс, чуть раздраженный из-за того, что его прервали, продолжил свой рассказ:

– Конечно, я тут же понял, что эти огромные готические башни наложатся на его видения, что он увидит в них венец своих грез и желаний. Не знаю, случайно ли он выбрал именно эту дорогу или же изначально хотел увидеть собор, но ничто вокруг не подходило точнее к его словам о головокружительных высотах и крутых обрывах. Конечно, он тут же снова переключился на безумные метафоры и заговорил о том, как помчится верхом на горгульях и демонах, как спустит свору адских псов гнать небесные ветра. Было уже очень поздно, когда мы наконец добрались до собора. И хотя в Кентербери собор окружен городскими домами, не стоит наособицу, как обычно, но так сложилось, что все ближайшие к нам дома были заперты и безмолвны, и мы стояли в полном уединении, накрытые огромной тенью башни. Яркая луна уже взошла над высокой крышей и сияла в растрепанных рыжих волосах Солта, как тусклый алый нимб. Я смотрел на это грешное сияние, а он все говорил, говорил, воспевал луну, читал строчки из Китса про «лунный свет, преломленный чрез краски витражей». Он твердо вознамерился проникнуть внутрь и осмотреть-таки цветные окна, которые, говорил он, были единственным безусловно прекрасным достижением христианства. Когда же он обнаружил, что собор заперт (что было вполне ожидаемо в столь поздний час), он впал в ярость и начал выкрикивать проклятия священнику, пастве и всему Кентерберийскому приходу. И тут какое-то детское школьное воспоминание вспышкой сверкнуло в его мятущемся разуме, он подхватил с края газона большой булыжник и несколько раз ударил им в двери собора, словно молотом. «Люди короля! Люди короля! Где он, где предатель? Смерть архиепископу!»

«Нет, конечно, не надо убивать преподобного Дэвидсона… – рассмеялся Финеас. – А вот Фому Бекета[91], конечно, стоило… Господь свидетель – уж он-то пожил! В двух мирах всего достиг. И не единовременно потихонечку в обоих подвизался, как какой-нибудь ханжа. Нет, сначала один, потом другой, и оба бурно, и оба до предела. В турнирах, одетый в пурпур и золото, побеждал рыцарей и стяжал лавры. А пресытился – и стал святым, богатства раздал беднякам, постился, молился и умер великомучеником… Ах, только так и надо! Не одну жизнь прожить, а две! Не удивительно, что у его гробницы происходят чудеса!»

Он отбросил тяжелый булыжник, и вдруг ни капли веселости не осталось в его лице, оно стало грустным и совершенно трезвым, будто высеченным из камня, как лица святых над вратами собора.

«Я тоже сегодня совершу чудо, – произнес он бесстрастно. – После того как умру».

Я спросил, о чем это он, но он не ответил. Стал быстро, сбивчиво благодарить меня за дружескую компанию, сегодня и всегда. Сказал, что пора нам расстаться теперь, потому что его время пришло. Я спросил, куда он собирается, но он лишь загадочно указал пальцем вверх – то ли метафорично собираясь на небеса, то ли практично указывая, что хочет подняться на башню. Но единственная лестница, ведущая вверх, находилась внутри, за запертыми дверями, так что путь на башню был закрыт. Я ему об этом сказал, но он все бормотал: «Я вознесусь… Но не будет чудес у гробницы моей. Ибо тела никто не найдет никогда».

И тут, совершенно неожиданно для меня, он подпрыгнул и ухватился за край каменной кладки над вратами. Подтянулся, ловко ее оседлал, поднялся на ноги – четыре секунды, и он скрылся в глубокой тени стены. «Я вознесусь!» – еще раз донесся до меня его голос с высоты. И все, и стало тихо. Не осмелюсь строить догадки, вознесся ли он наверх в ту ночь. Но могу утверждать одно – вниз он не спустился.

– Вы имеете в виду, – мрачно уточнил Гюнтер, – что вы с тех пор его не видели?

– Я имею в виду, – так же мрачно ответил Флоренс, – что никто на свете его с тех пор не видел.

– И что вы сделали после описанного вами происшествия? – не отставал юрист.

Флоренс смущенно рассмеялся.

– По правде говоря, – сказал он, – я пытался стучаться в двери и окна, я даже пытался привлечь полицейского, но никто мне не поверил. Они говорили, что я пьян (что было правдой) и что спьяну гоняюсь за собственной тенью по церковным крышам. Конечно, прочитав новости в газетах, они поняли, о чем и о ком я тогда говорил… Но той ночью я просто сел на последний поезд до Лондона.

– А что же с машиной? – резко спросил Гарт, и лицо незнакомца озарилось испуганным удивлением.

– Вот же черт! – воскликнул он. – Я ведь совсем забыл про машину бедняги Солта! Мы ее там же у собора и поставили, в проеме между двумя старыми домами. Совершенно