РККА: роковые ошибки в строительстве армии. 1917-1937 - Андрей Анатольевич Смирнов

причину подобного отношения к службе: «Мы не привыкли и не хотим работать – простую будничную работу [выделено мной. – А.С.]. Недавно я наблюдал в Германии, как безусый подпоручик обучал свою полуроту на плацу: битых два часа он вьюном носился около полуроты во время ее маршировки и ломки фронта, забегая вперед и с флангов, хлопал себя по ляжкам, теребил волосы, вгоняя и себя и полуроту в десятый пот… У нас такое неблагородное дело большей частью препоручается фельдфебелю или даже взводному [унтер-офицеру. – А.С.], а если субалтерн-офицер [младший офицер роты. – А.С.] сам снизойдет для этих занятий, то это делается с таким душевным томлением и скукой, что за версту мухи дохнут. […] Недавно также нам пришлось видеть солидного французского поручика, усердно обучавшего сигналам небольшую команду в 7 человек трубачей. Снисходят ли у нас когда-нибудь батальонные адъютанты к этой работе, которая обыкновенно возлагается на их обязанность?»

То же и с офицерскими тактическими занятиями – «прекрасно разработанные инструкции и наставления остаются сами по себе, а все прочее – само по себе». Налицо «формальное отношение к делу: раз или два раза в неделю раскладываются традиционные планы Скугаревского и Энгельгарда, один вид которых (то есть планов) уже наводит скуку; лениво собираются офицеры из бильярдной и читальни […] у всех на лицах томительное ожидание скорого конца»…

Не любит будничной работы и начальство: оно не проявляет достаточной требовательности к подчиненным (опять сходство с «предрепрессионной» РККА. – А.С.) – не требуя настоящей работы ни от «субалтернов», ни от руководителей и участников офицерских занятий. «Всем известно, что для безобидного исполнения несложных обязанностей младшего офицера требуется, в сущности, немного: приходи своевременно на занятия без опозданий, отбудь в роте положенное число часов и затем уходи вместе с ротным командиром, и благо тебе будет на земле; отличная аттестация обеспечена». А на офицерских занятиях начальство почти не бывает (оно вообще, писал в 1906 г. Генерального штаба полковник М.А. Уваров, «относится к этим занятиям почти безразлично, и если обратит внимание на какую-нибудь нелепицу в решении задачи, показывающую полную тактическую безграмотность решающего, то приключение это для автора решения не будет иметь никаких угрожающих последствий […]»).

«Надо полюбить труд, вот в чем корень и разгадка успеха в любом деле», – подытоживал М.В. Грулев. Пока же у русских офицеров «нет любви и привычки к труду. Этим грешит не одно только наше военное, но и все прочие ведомства государственного организма; в этом грехе коснеет и вся жизнь народная. Недаром у нас и житейская мудрость выработала такую развращающую поговорку: «Дело не делай и от службы не бегай»…»66

Это и понятно: русскому национальному характеру присуща и такая черта, как лень. Нынешние попытки объявить «русскую лень» мифом противоречат всем оценкам как знакомых с Россией иностранцев, так даже и русофильски настроенных отечественных мыслителей прежних времен – от пруссака Х.-Г. фон Манштейна, прослужившего в России с 1727 по 1744 г. и убедившегося, что «там привыкли ничего не делать, если не заставят силой», до все того же Н.О. Лосского67. При этом особенную нерасположенность русская ментальность питает именно к той работе, о которой прежде всего писал М.В. Грулев, – «простой будничной», к «ровному, умеренному и размеренному, постоянному труду» (В.О. Ключевский68), к рутинной, монотонной тщательной работе над мелочами (например, над показом солдату какого-нибудь элементарного, с точки зрения офицера, приема и над тщательной, с бесконечными повторениями упражнения, шлифовкой умения выполнять этот прием). Русский работник, отмечал в 1873 г. известный публицист и знаток крестьянского быта А.Н. Энгельгардт, «при случае, когда требуется», «может сделать неимоверную работу», но он «не может работать аккуратно, как немец»; «в России легче найти 1000 человек солдат, способных в зной, без воды, со всевозможными лишениями, пройти хивинские степи, чем одного жандарма, способного так безукоризненно честно, как немец, надзирать за порученным ему преступником»69.

Здесь не место разбирать сложный вопрос о корнях этой особенности русского национального характера; заметим лишь, что в случае с русским офицерством скорее работает версия Н.О. Лосского, считавшего леность к «простой будничной работе» «оборотной стороной высоких свойств русского человека – стремления к полному совершенству и чуткости к недостаткам нашей действительности». «Отсюда, – пояснял Лосский, – часто возникает охлаждение к начатому делу и отвращение к продолжению его»: «человек, стремящийся к такому идеалу абсолютно совершенного бытия, живущий им в мечтах и зорко подмечающий несовершенства нашей жизни вообще и недостатки собственной деятельности, разочаровывается на каждом шагу и в других людях, и в их предприятиях, и в своих собственных попытках творчества» – и, разочаровавшись, «ленится продолжать отделку мелочей», «работу свою […] исполняет «кое-как», небрежно, лишь бы сбросить ее с плеч долой». (Русским, формулировал ту же мысль Н.А. Бердяев, нужно «или все, или ничего»). По той же причине русский человек «ленится выполнять работу, желательную, но не строго обязательную» (в нашем случае – ту, которую не контролирует начальство. – А.С.)70.

Именно так и вели себя в начале ХХ в. многие молодые русские офицеры. «[…] Наши младшие офицеры, – писал в 1911 г. тот же М.В. Грулев, – жалуются, что со школьной скамьи они приносят с собою искренние стремления к труду и жажду деятельности и что с первых же шагов окрыленные идеалы оказываются опаленными жгучей действительностью. […] В многочисленных жалобах младших офицеров мы встречаемся часто с сетованиями, например, такого рода, что «ротный командир предоставляет им лишь занятия с несколькими человеками старослужащих, не допуская к занятиям с новобранцами» и т. п. А вы научитесь, господа, с рвением и любовью делать то, что приходится, – вот как тот германский подпоручик [см. выше другую цитату из работы Грулева. – А.С.] …». «Но нет у нас привычки к труду и дисциплинированной воли, нам хочется с первых шагов службы перекроить все по-своему; нам этого, разумеется, не разрешают, и мы сейчас же разочаровываемся в жизни и начинаем болеть мировой скорбью…»71

Понятно, что лень и особенная нелюбовь к монотонной будничной работе не способствуют и выработке дисциплины вообще: ведь дисциплина предполагает постоянную работу воли, постоянную работу над подчинением своих желаний установленным свыше правилам. То, что общую слабую дисциплинированность «предрепрессионной» РККА хотя бы отчасти тоже следует объяснить особенностями русской ментальности, видно и из того, что в русской армии начала ХХ в. – где уровень требовательности к дисциплине и уровень самой дисциплины были несравненно выше, чем в Красной! – в отдельных аспектах дисциплины недоставало точно так же, как и в Красной. И это как раз те аспекты, где от военного требовалось аккуратное выполнение рутинных действий, тщательная отработка деталей и вообще внимание