Настоящая фантастика – 2016 (сборник) - Дмитрий Градинар

Силуэт, парящий впереди, казалось, опешил.

– Этот ребенок проломил Логос, деструктировал время и сотворил… – силуэт задумался, подбирая слово. – Как вы там выражаетесь?

– Катавасия, – подсказал Пантелей, удивляясь про себя: «Несмеянка, что ль, деструк… как его?» – И соврал не моргнув глазом: – А то мы не знаем.

Он скрестил руки на груди, чувствуя себя хозяином положения.

Огненный, кажется, немного растерялся:

– Хорошо. Поговорим по-другому.

– Согласен, – Бабыленко сделал широкий жест в сторону накрытого стола. – Чай? Кофе?

«Господи, что я мелю? Они же все равно заберут ее, все равно».

– Александра – моя дочь.

– Дать бы вам по шее, папаша.

– Аргументируйте.

– Эк, как загнул! Прям профессор али акадэмик. Да и мы не из тупых. – Сапожник подступил ближе – свет не обжигал. – Скажи мне, папаша. Чёй-т Несмеяна… Ну, Александра, ищет в нашем времени? Чёй-т ребенок сбежал от тебя?

– Ошибка воспитателей, – выпалил огненный.

– Чего-о? – протянул Пантелей, сжимая кулаки. – Сашка в интернате, чо ль, живет?

– Не совсем по…

– Да все ты понял, папаша!

– А вы понимаете, чем ее вторжение грозит вашему времени?! – сорвался огненный. – Мы едва стабилизировали Городок в допустимом временном промежутке! А если бы вас бросило на миллионы лет? И было бы у вас тут Сарматское море!

– Переживем! – профессор неожиданно выскочил из-за спины Бабыленко и спрятался.

Огненный смолк. Пантелей понимал его замешательство, как понимал без слов Несмеяну.

– Я ее забираю, – решительно произнес папаша.

– Ей решать, – угрюмо ответил сапожник, чувствуя, как из сердца выдирают что-то дорогое, родное.

– Александра, домой, – сиятельный позвал так, как все родители испокон веков звали.

Бабыленко отступил. Девочка, боясь смотреть ему в глаза, шагнула к отцу.

– Я попрощаюсь, – тихонько попросила.

– Да, конечно. Мы пока стабилизируем поток, – а сам не сдвинулся с места, как и двое его спутников.

– Пантелей, я…

– Не, – отступил тот. – Если решила – иди. Прям щас иди.

Последняя ниточка лопнула, словно шилом в сердце.

Меж тем комната приобрела привычные очертания: исчезла хрустальная люстра, камин затянулся камнем и штукатуркой, которая тут же постарела и облупилась. Видать, поток стабилизировался окончательно.

– Александра? – окликнул дочь сиятельный папа.

– Мне пора, – прошептала девочка.

– Угу, – филином откликнулся сапожник Пантелей Бабыленко.

Огненный поднял дочь на руки, свет усилился и рассыпался искрами, будто звездопад. Пантелей сел на пол:

– Вот и все.

– Хорошая девочка, – эхом отозвался профессор.

Сапожник принялся ладонью растирать шею – ком в горле давил, не давая вздохнуть.

– Не трави душу, профессор.

– Прости, Пантелей.

Семионыч взглянул на доску и вдруг прочел:

Ноль часов – ноль минут – это вечность,Пусть подаренная на миг.Я люблю даже этот вечерЗа его темпоральный сдвиг!

Бейся, сердце, стучи вольготноИ не бойся минут роковых.Остановится время негодное —В ритме сердца сложу я стих[1].

– Вот ты филолог, – кисло улыбнулся сапожник. – Чьи стихи-то?

– Мои, – пожал плечами профессор. – Сегодня само сложилось. – Он снял очки – бледный нескладный старик, – молодость «стабилизировалась» с потоком времени.

– А ведь могли и объяснить кой-чего, – сапожник оглянулся, будто впервые попал в эту комнату. – Ваше сиятельство.

Словно на зов, в комнате вновь появился огненный. Сел по-турецки напротив Пантелея, чуть наклонился к нему, и сквозь сияние проступили черты лица.

– Господи! – профессор плюхнулся на диван.

– Спасибо тебе, – улыбнулся папаша сапожнику.

– Слышь, Семионыч, – прошептал обалдевший Пантелей, когда гость окончательно исчез. – Это шо ж получается, Семионыч? Так, выходит… Сашка – она… Ёжики-карёжики!

– Бог мой, ребенок! Создать временной коллапс, чтобы увидеть прадедушку?

– Не глупи, па.

– Излагай. И прекрати разбирать аппарат! Я еще не совсем понял аналоговую схему.

– Как скажешь…

– Я жду.

– Какие вы все-таки глупые, взрослые.

– Что?

– Нам просто не хватает родительского внимания. Неужели это трудно понять?

– И для этого следовало строить аппарат, создавать… Как ее?

– Катавасию.

– Глупое слово и неуместное…

– Я больше не буду. К тому же хватило одного раза.

– М-м-м. И?

– Дед Пантелей увидел тебя и меня, и теперь он является измененным квантом во времени.

– Слава богу, обошлось без перемен…

– Да. Если не считать, что родители Кольку забрали домой. И Славкины вернулись. И… А вот и мама!

Всякая всячина

(тексты участников и гостей фестиваля)

Майк Гелприн

Китоврас

Один раз – не китоврас.

Страж порядка второй статьи Несс службой своей гордился. А новым, месячной давности, назначением – и подавно. Не каждому начальство доверит регулировать движение на перекрестке Манежной и Ипподромной. Не каждому занятие такой сложности по плечу. Необходима сообразительность, хладнокровие и расторопность. Последними двумя качествами Несс обладал в полной мере. С сообразительностью дела обстояли хуже. Да и откуда ей взяться, сообразительности, если с младых копыт в строю. Зато надежности, прилежания и усердия у стража второй статьи было хоть отбавляй.

Нежаркое весеннее солнце уже взошло. С реки, от общественных водопоев, злыми порывами прошивал Манежную северный ветер. Мундир надежно защищал от него торс, но под попону задувало изрядно, так что Несс то и дело ежился от холода. Впрочем, его это устраивало: лучше немного померзнуть, когда дует с севера, чем морщиться от навозного смрада, который частенько налетал с востока, от очистных.

Движение на перекрестке с каждой минутой становилось все более интенсивным. По центральной, скоростной полосе галопом шли к университетским корпусам табунчики молодняка, щебенка брызгами летела из-под копыт. Несс невольно загляделся на аккуратных, ухоженных, затянутых в приталенные блузы и кокетливые попонки таврочек. На пегих и каурых шатенок, вороных и буланых брюнеток, соловых и чалых блондинок. Перевел взгляд на вторую от центра полосу. По ней наметом спешил на службу народ постарше и поосновательнее. Почтальоны, лавочники, фуражиры, посыльные, газетчики, конторские и биржевые клерки.