Двуглавый российский орел на Балканах. 1683–1914 - Владилен Николаевич Виноградов

обеспечивать свою безопасность. Ни одна страна, обладающая чувством собственного достоинства, с подобным попранием своего суверенитета смириться не может. М. Н. Погодин вскоре после подписания договора писал: «Чем же вы прикажете защищать России свои берега без флота, без крепостей, без арсеналов? Пьеса еще не вся, опустился занавес по окончании одного действия. Игра не прекратилась. Восточный вопрос не решен… Настоящий мир есть во всяком случае временный»[557]. Много лет спустя О. Бисмарк в своих воспоминаниях утверждал то же самое: «Стомиллионному народу нельзя навсегда запретить осуществлять естественное право над… побережьем» и подвергать его «невиданным унижениям»[558]. Навязанная России нейтрализация Черного моря прекратила существование в 1871 году усилиями отечественной дипломатии во главе с князем A. M. Горчаковым, и войны не потребовалось.

Но в 1856 году британский кабинет подвергся критике не за свою агрессивность, а за будто бы проявленную им уступчивость. Фантазеры в «матери всех парламентов» воображали, будто союзники, не решавшиеся высунуть носа из Крыма, могут заставить русских удалиться за реку Кубань, по течению которой и следовало бы установить границу. Лидер консерваторов у лордов граф Э. Дерби сетовал по поводу того, что в Бесарабии у России урвали слишком малый кусок. Ему поддакивал граф Малмсбери – почему правительство не добились «отторжения территорий, чего будто бы можно было добиться. Воспаленному воображению лорда Д. Маннерса представлялось, что мир «установил политическое и военное преобладание России во всей Азии»[559]. Мир был встречен в стране прохладно и даже кисло. Газета «Сан» в день его подписания вышла в траурной рамке. По словам биографа Пальмерстона, невозможно было успокоить разъяренную публику и воинственную и черносотенную прессу. Даже премьер, отнюдь не принадлежавший к разряду умеренных, недоумевал: « Потребовать у России уступки Грузии, Мингрелии, Имеретии, как бы сие ни было желательно, значило бы по меньшей мере натолкнуться на решительный отказ». Кабинет сознавал – «больше у России можно было вырвать лишь в ходе длительной и кровавой войны»[560].

Габсбургская дипломатия все-таки надула союзников, монархия в войну не вступила и в их узком кругу именовалась «проклятым нейтралом», который, не пролив ни капли крови, уселся за стол переговоров. Именно по инициативе Вены представители Великобритании, Франции и Австрии, пребывая в угаре от виктории, 15 апреля подписали соглашение, по которому обязывались вооруженной силой воспротивиться любой российской попытке нарушить условия Парижского мира. Тот же граф Грей, недоумевая, назвал соглашение «актом величайшего бесстыдства»: Британия обязалась по нему «безгранично по времени и независимо от каких-либо обстоятельств подпирать и поддерживать рушащуюся империю, и взвалила на себя бремя, которое ни одна крепость не выдержит». Иной точки зрения придерживался Пальмерстон. Он назвал соглашение «важнейшей договоренностью за многие годы истории». Реформы преобразят Турцию, христианские подданные возлюбят ее и встанут на ее защиту, «этим договором мы достигли цели, ради которой вели войну». Не все члены парламента оценивали столь возвышенно британские устремления. Раздались сетования: «В континентальной прессе Англия обычно представляется воплощением эгоизма и вероломства»[561].

Нечего и говорить, что договор от 15 апреля 1856 года оказался мертворожденным, его участники забыли о принятых на себя обязательствах, в последующее двадцатилетие Османская империя слабела и разваливалась ускоренным темпами и без вмешательства России.

* * *

Итоги. Наполеон укрепил свой трон на крови и костях десятков тысяч солдат и стал – на короткий срок – первым монархом Европы. В 1859 году Франция и Сардиния совместно одолели недавнего союзника, Габсбургскую монархию, выдворив ее из Италии. На этом успехи маленького Бонапарта кончились и началась полоса неудач, завершившаяся пленом у пруссаков в 1870 году.

Великобритания, если сравнивать с прошлым, добилась многого. Ее армия побед не одержала, промаялась почти год у третьего севастопольского бастиона, но так его и не взяла. Но ей удалось лишить Россию значительной части плодов, достигнутых в четырех кровопролитных войнах и зафиксированных в договорах Кючук-Кайнарджийском (1774 год), Ясском (1791 год), Бухарестском (1812 год) и Адрианопольском (1829 год). Право покровительства над турецкими христианами было заменено коллективной гарантией пяти держав, по сути дела ничем, учитывая ориентацию четырех из них на сохранение в незыблемости прав Османской империи в регионе.

Однако, если обращаться к будущему, предстает иная картина. В судьбоносное для балканских народов двадцатилетие (1856–1878 годы) власть и влияние Высокой Порты в Юго-Восточной Европе сокращались, подобно шагреневой коже. Форин-офис с бычьим упрямством (как-никак Джон Буль!) подпирал шатающуюся Османскую империю, а она разваливалась. Сошлемся на некоторые оценки в британской историографии. По словам Р. В. Ситон-Уотсона, «чистым итогом договора явилась остановка России в ее продвижении к Константинополю и предоставление Турции 20 лет отсрочки для возобновления внутренних преобразований». Но, добавляет он, что касается реформ, «дальше бумаги турки не пошли»[562]. Той же точки зрения придерживался К. Борн: западные державы, «обезопасив Турцию от нападения извне… косвенным образом способствовали росту внутреннего невежества и распространению загнивания». Авторы «Кембриджской истории внешней политики Великобритании» печалились: «Турки получили еще один день милосердия. Они им не воспользовались»[563].

«Победительница» Турция стремительно погружалась в долговую яму и превращалась в сырьевой придаток западных стран. Изменился расклад сил в регионе, державам предстояло завоевывать позиции в молодых христианских государствах.

* * *

Однозначной оценке в истории России Крымская война не поддается. Да, неудача. Но защитники Севастополя своей отвагой, стойкостью, выносливостью и мужеством прославили страну и вписали золотую станицу в историю военного искусства. В стенах британского парламента российской армии отдавалась дань глубокого уважения: история «засвидетельствует непреходящую предприимчивость русских, их неизменную отвагу, их терпеливую стойкость, искусство их инженеров, храбрость и мастерство их генералов»[564].

Синдром поражения в стране отсутствовал, после давящего николаевского режима повеяли ветры обновления. Ослабел жандармский гнет, поскромнела цензура, пытливая мысль вырвалась на страницы периодических изданий. Думающая Россия осознала – так дальше жить нельзя, с крепостнической системой, сковывавшей развитие государства, экономики, общества, надо кончать. В январе 1857 года Александр II пригласил к себе доверенных советников и объявил им о своем намерении отменить крепостное право. Настало время реформ, сравнимых по своему масштабу и значению разве что с преобразованиями Петра Великого. Начался экономический подъем. Железным дорогам предстояло стянуть своими нитями воедино хозяйственный организм страны, пыхтящему паровозу выпало на долю вытянуть ее из отсталости. В 1989 году в Германии вышла книга Г. Верта под броским заголовком: «Крымская война – час рождения мирового могущества России»[565]. Автор поторопил историю, на самом деле предстояли реформы александровского царствования, война 1877–1878 годов с Турцией с участием в ней балканских народов, экономический рывок, связанный с деятельностью Сергея Юльевича Витте. Но отправной