Дот - Игорь Акимов

— Я об этом не думал, господин генерал.

— Не такая уж гуманная смерть, какой представляется на первый взгляд…

О чем оне думали — нетрудно представить: сейчас никто не мог бы сказать господину генералу, сколько времени им отпущено. Может, вот сколько надо — столько и есть, а может — счет идет на секунды…

Может, на тебя смотрят, как на муху: прихлопнуть? или пусть летит?..

— В здешней ситуации вы эксперт, Ортнер…

Голос господина генерала к концу фразы погас, в нем обнажилась тоска. Как же оне устали за эту ночь…

Молчать было легко. Чтобы не мешать господину генералу, майор Ортнер даже не глядел на них. И не пытался представить, что оне сейчас думают. Угадывать мысли начальства? Извините, я и от своих не знаю, куда деться.

Чего сейчас майору Ортнеру действительно хотелось, так это сходить к лошадям, потрепать их холки, погладить их горячие, вздрагивающие под ладонью крупы, подержаться за их доверчивые морды, поглядеть в их глаза. Потом сводить их к реке на водопой, и смотреть, как они входят в воду и стоят в ней. Может быть — войти в воду с ними. Да, именно так. Войти в воду, неглубоко, но так, чтобы ощущать, как вода обжимает и обтекает ноги, вымывая из них наполняющую тебя темноту, и поливать коней из ведра. Неторопливо зачерпывать и неторопливо лить… Кажется — ну чего особенного? Но именно этого ему сейчас недоставало. Для чего? Даже думать не надо: конечно — для счастья. Точней — для покоя. Впрочем, это ведь одно и то же.

Господин генерал не произнесли больше ни слова. Смотрели на копающих могилу солдат, на холм, который разбухал от зноя. Потом кивнули майору Ортнеру — и пошли к бронетранспортеру. Пошли не быстро и не медленно. Буднично. Это правильно; только будничность имеет шанс не нарушить равновесия. Капитан догнал господина генерала, чтобы проводить, но оне, взглянув на него, отрицательно махнули головой — и капитан возвратился.

— Я еще полежу, — сказал ему майор Ортнер. — Позовете, когда могила будет готова. — Он уже взялся за входной клапан палатки, но вспомнил. — Да! будьте любезны, распорядитесь, чтобы нашли коноводов, ведь кто-нибудь же уцелел. Пусть сводят лошадей к реке. А потом — в безопасное место, в тень.

16. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

В этот день он успел провести еще три атаки.

Первую пришлось начать без подготовки: вдруг появились «юнкерсы» (господин генерал не теряли времени), так что эта атака была почти экспромтом. Редкая цепь пошла, пошла — хорошо пошла! — и шесть МГ ждали, когда можно будет разглядеть за опадающим маревом дыма и пыли амбразуры бронеколпаков — и ударить по ним от души. Но снайперов майор Ортнер на этот раз в дело не запустил, что-то ему подсказало: их можно употребить иначе. Как? Он этого пока не знал, но не сомневался, что узнает. Если есть чувство — будет и мысль. Только не надо торопить с родами. Когда чувство созреет — яблоко само упадет в руку.

Кроме снайперов, в этой атаке не участвовали артиллеристы (это понятно: послать на открытую позицию уцелевших людей означало послать их на верную гибель) и минометчики, потому что для атаки с тыла нужно было перебросить туда солдат, а это было возможно только кружным путем, то есть к этому нужно было готовиться заранее.

Всегда есть шанс. Всегда есть шанс, поэтому, даже если знаешь, что ничего не выйдет — надеешься на чудо. Ну, пусть не чудо, назовем это удачей, как угодно это назовите, но оно есть всегда. Ведь никогда не знаешь всех обстоятельств, даже одной сотой не знаешь, и твой противник в том же положении. Вы как двое бойцов с обнаженными саблями в темной комнате. Ничего не видишь, ничего не слышишь; надежда только на чувство. И удачу.

В этот раз удачи не случилось.

По тем, кто уцелел после атаки, опять не стреляли. Солдаты ждали, что именно так и произойдет, поэтому не спешили вниз, а подползали к раненым товарищам, оказывали им на месте первую помощь. Потом осмелели и отступили пусть и с оглядкой, но почти в полный рост.

— Пошлите людей, пусть подберут убитых, — распорядился майор Ортнер.

По этим тоже не стреляли. Но майор Ортнер знал, что это уже не тот мир, который установился после первой атаки. Тот не вернется никогда. Немыслимый, невероятный, как детство, несовместимый с цинизмом войны (напомним, что майор Ортнер уже успел побывать на других войнах и знал, что такое обычная война), и все-таки тот мир был. И никуда не делся. Потому что остался в душе каждого, кто его пережил. Тот мир отступил (может быть — в другое измерение), ушел навсегда, но тем, кто уцелеет в этой бойне, он будет напоминать, что даже в непроглядном мраке, если хорошо поискать, обязательно обнаружишь каплю света, свидетельство, что рядом есть другая жизнь и другие отношения между людьми.

Итак, напомним, майор Ортнер знал, что и по солдатам, подбирающим трупы, опять не станут стрелять; но это все, единственный зазор, который ему оставили. Когда только что не стреляли по отступающим, это не было памятью о том, что ушло, не было попыткой восстановить утраченное. Защитники дота берегли патроны — вот и все. Майор Ортнер не думал об этом, он это знал; а любое знание, как известно, заслонка: над тем, что знаешь — не размышляешь. Нужно быть гением или очень большой души человеком, чтобы 1) почувствовать, что заслонка тебе мешает, 2) не терпеть (наша обычная реакция), но разглядеть причину дискомфорта — и 3) убрать заслонку. Тогда откроется совсем иное. Не обязательно истина, но дорога к ней. Пусть всего несколько шагов — а все же… Увы, майор Ортнер гением не был, и душу имел… его душа была обычной. Когда он родился — Господь не обратил на него внимания, принял в комплекте, в обойме с другими, может быть, даже не в обойме, а в большущем ящике, куда патронов насыпано без счета. Случись иначе… да что там говорить! — это была бы другая жизнь. Майору Ортнеру не было дано представить — какая именно, и все же одно он знал точно: в той жизни не было бы места скуке.

Гением он не был, но, спасибо, отец когда-то научил его давать свободу чувствам. Чувствует все живое (это единственная возможность воспринимать мир вне и внутри себя), но обычное чувство эфемерно: едва возникнув, оно сразу же (теперь речь только о людях), еще в процессе созревания, начинает кристаллизоваться в мысль; потом эти кристаллы ссыпаются в память. Все. Конец процесса. Обратите внимание на самое главное в этой схеме: в 99 случаях из 100 мысль не дает чувству развиться полностью, созреть. Мысль фиксирует первое впечатление, скажем так — лужу, хотя на самом деле это бездонный колодец, который суть ход в иное пространство. Значит, культура мышления состоит в том, чтобы дать чувству созреть. Не срывать яблоко, а научиться его ловить, когда оно падает созревшее. (Что доступно только гениям, да еще детям, память которых пока не стала барьером между ними и истиной.) Но и упавшее яблоко, пусть оно и травмировано, имеет совершенный вкус. Господь дает шанс каждому.

Так вот — отец когда-то научил юного Иоахима Ортнера не торопить чувства, переживать их, жить ими. «Мысль — производное от чувства, она всегда вторична, — говорил папа Ортнер. — Мысль всегда банальна, хотя иногда кажется такой оригинальной! Но это самообман, свидетельство недостаточной информированности. „Я мыслю — значит, я существую“, — сказано не от большого ума; это крик отчаяния. Если тебе удастся, сынок, жить чувствами, иначе говоря — дать свободу душе, ты никогда не потеряешь ни одного дня своей жизни. И никогда ни об одном из них не пожалеешь…»

«Однако, папа, свою книгу о воинском искусстве ты назвал „Мысль побеждает“. Мысль — а не чувство. Ты не видишь противоречия?»

«Противоречия здесь нет, — ответил отец. — Я всего лишь хотел сказать, что и вивисекция, и аборт — производят смерть. Мысль, произведенная ими, мертва. Потому что ей перерезали источник энергии. Природе не надо мешать. Не надо думать специально. Мысль явится сама, когда все сложится так, что она не сможет не родиться. И такая мысль победит любой мрак…»

Не дословно — сейчас трудно поручиться за точность, давно это было, — но что-то в этом роде.

Хороший скрипач старается передать то, что поет его душа, и не думает при этом, что делать смычком и пальцами.

Иначе не вникнешь в суть вещей.

Огромное большинство людей не представляет этой работы. Они рассчитывают на память (в которой сложены отобранные по собственному вкусу плоды душевной и умственной работы других людей) и логику (если я сделаю так — он поступит эдак, если я скажу то — он ответит… и так далее). Но это — не обижайтесь — не умственная работа, а примитивная реакция, доступная даже животным. Умственная работа (мне даже неловко в который уже раз это повторять) начинается с работы души…

Так вот, майор Ортнер думал не специально; это было привычкой, то есть — автоматическим действием. Думанье было реакцией на любое новье. И когда этим утром он оказался в ложбине между холмами и ощутил на себе (на шее под внезапно взмокшим воротом) утяжеленный прицелом взгляд снайпера, а до солдат, долбящих траншею, оставалось метров двести, даже больше, и спрятаться негде, да и нельзя, и он шел, шел, шел, придавленный этим взглядом, зная, что жизнь может оборваться в любое мгновение… но не обрывалась, не обрывалась… и в солдат тоже никто не стрелял… Естественно, в те минуты (пройти неторопливо две сотни метров — на это нужно время) в его голове был только снайпер, а думать майор Ортнер не мог ни о чем. Удар в руку — ах, какое это было облегчение! Это был знак: поживи. Вот когда всплыло отчетливое осознание, что находишься в поле аномалии. В мире, живущем по каким-то своим, необычным законам. Итак, аномалия — это была первая мысль. Тут же пришла и вторая: аномалия — в равновесии. Равновесии кого и чего — майор Ортнер, разумеется, не знал, а гадать, как вы помните, было не в его обыкновении. К тому же, вторую мысль тут же догнала и третья: равновесие нарушит первая же капля, и этой каплей будет первое же наше агрессивное действие, первый же выстрел с нашей стороны. Те, в доте, не начнут первыми. А пуля в руку… она не разбила стекла. Напротив, она подтвердила реальность аномалии и краткосрочность, эфемерность ее жизни.