Плата за молчание - Продель Гюнтер

Пока велся этот телефонный разговор, раненым занялся ничего не смыслящий в медицине сталепромышленник Густав Краббе. Он был единственным, кто вошел в спальню посмотреть, жив ли еще Бломерт. Ему пришлось, по его показаниям, отнять у раненого ружье, которое тот все еще сжимал в руках. Таким образом, Краббе заранее дал объяснение, почему на ружье впоследствии были обнаружены отпечатки его пальцев.

Бломерт в это время был еще жив. Был он жив и тогда, когда приехал вызванный Еленой Краббе доктор Ти-висина. Непонятно только, почему он, уже зная о случившемся, не приехал сразу на санитарном автомобиле, приспособленном для перевозки тяжелораненых. Из-за этого потребовался еще один телефонный звонок, чтобы из госпиталя Клеменса появилась наконец машина с санитарами, которым к тому же пришлось еще минут десять метаться с носилками по площади, пока они разыскали нужный дом - Тивисина по телефону сообщил неправильный адрес.

Доктор Тивисина в протоколе отметил, что на голове Пауля Бломерта имеются два пулевых отверстия: на левой щеке на уровне глаза - маленькое входное и в своде черепа - выходное, величиной с ладонь. Вопрос о числе пулевых отверстий и о том, действительно ли большое отверстие было образовано пулей, выпущенной из охотничьего ружья, вызвал в дальнейшем много споров. Но одно, во всяком случае, бесспорно: доктор Тивисина отчетливо понимал, что лишь срочная операция могла сохранить тлевшую в умирающем искру жизни. Непостижимо, почему он не обратился на пункт «Скорой помощи»!

Впрочем, случай Бломерта изобилует куда более неприглядными и недоступными пониманию фактами, чем эта оплошность.

Санитары, успевшие застать Бломерта в живых, действовали проворно. Но не в их власти было спасти раненого. Он скончался, прежде чем они донесли носилки до машины.

Вызванный из квартиры доктор Тивисина, присев на корточки подле сточной канавы на обочине тротуара Гин-денбургплац, констатировал, что Пауль Бломерт скончался в 14 часов 55 минут. Однако он, пусть даже очень квалифицированный врач, не мог, конечно, на основании одного такого осмотра установить истинную причину смер-, ти. Для этого необходимо было произвести вскрытие, которым доктор Тивисина пренебрег, написав в свидетельстве о смерти: «Причина смерти - остановка сердца, кровообращения и дыхания» и «Род смерти - несчастный случай».

Еще удивительнее, что на вопрос санитаров, везти ли умершего в Институт судебной медицины, где, как им было известно по сотням случаев из их практики, вскрывают трупы всех «умерших неестественной смертью», доктор Тивисина неожиданно ответил распоряжением перевезти труп в его больницу.

Вообще множество людей проявило поразительное усердие, чтобы представить смерть Пауля Бломерта как несомненное самоубийство. А ведь, собственно говоря, никто из этих людей не мог иметь ни малейшего представления об обстоятельствах кончины адвоката.

Еще не высохли чернила на свидетельстве о смерти, составленном доктором Тивисиной, как к Бломерту «чисто случайно и вроде бы никем не вызванный явился обер-прокурор Думэ «просто проведать доброго знакомого». На лестнице он повстречал коммерсанта доктора Фрайберга - четвертый угол любовного квадрата, в который входила и только что овдовевшая фрау Бломерт.

Перед тем как войти в квартиру, Фрайберг, который мог знать о случившемся не больше, чем Думэ, сообщил тому об одной странной встрече с Бломертом:

- Меня очень беспокоит Пауль. Сегодня перед обедом я беседовал с ним в его конторе. Он выглядел угнетенным и подавленным и сказал, что хочет пустить себе пулю в лоб. Жена обманывает его, портит ему жизнь. А Буссо Пойс из-за всех этих сплетен хочет с ним расстаться. Я решил снова проведать его…

Однако самое странное в этой истории, которой Фрайберг явно подготавливал прокурора к случившемуся (хотя оба они, по их позднейшим показаниям, еще ни о чем не подозревали), следующее: в момент, когда угнетенный и подавленный Пауль Бломерт поверял своему врагу мысли о самоубийстве, он, согласно данным под присягой показаниям четверых мюнстерских адвокатов, находился в их обществе и притом был в отличном расположении духа. Но кто в день смерти Бломерта мог предполагать, что пройдет год - и начнется детальное расследование обстоятельств этой смерти, которые получат огласку? Все и делалось как раз с целью всячески этому воспрепятствовать.

Узнав от Фрайберга, что Пауль Бломерт не далее как сегодня высказывал мысль о самоубийстве, обер-прокурор Думэ не был поражен, когда выяснилось, что его достойный всяческого сожаления приятель по клубу наложил на себя руки, и, разумеется, проявил готовность лично заняться всеми тягостными, но неизбежными при самоубийстве полицейскими и прокурорскими формальностями. Он сам принял от доктора Тивисины свидетельство о смерти, а от вдовы Бломерта - прощальные письма, лежавшие, как подтвердили супруги Краббе, на ночном столике и адресованные жене, отцу и компаньону покойного.

Письмо к 80-летнему отцу гласило: «Дорогой папа! Прости меня, и пусть господь меня простит. Я больше не могу. Силам каждого человека есть предел. Прощай. Твой Пауль».

Письма, адресованного Пойсу, обер-прокурор прочитать не успел. Ему помешал другой странный посетитель - городской обер-директор Остерман, в некотором роде заместитель находившегося в отпуске обер-бурго-мистра. Остерман немедленно взял адресованное тому письмо и срочно связался по телефону с отпускником, находившимся в Италии, чтобы известить его о случившемся.

В последующие годы много гадали и спорили о том, почему городской обер-директор так вовремя оказался на месте происшествия. Западногерманская печать объясняла это по-разному. Газета «Шпандауэр фольксблатт» писала, что Остермана вызвала фрау Бломерт; ежемесячник «Пардон» утверждал, что это сделал Думэ. Сам господин городской обер-директор возражал против обоих заявлений, уверяя, что он только к концу дня узнал о случившемся от служащих адвокатской конторы и, естественно, поспешил в дом покойного, чтобы выразить соболезнование вдове и разузнать подробности печального происшествия.

Как бы то ни было, своевременное появление Остермана помешало прощальному письму, адресованному обер-бургомистру, попасть в ненадежные руки. Лица, причастные к гибели Пауля Бломерта, явно считали нецелесообразным, чтобы имя обер-бургомистра фигурировало в полицейском акте. А обер-прокурор Думэ в соответствии с требованиями закона уже вызвал двух добросовестных, хотя и не слишком сообразительных полицейских чиновников, чтобы запротоколировать подробности самоубийства. Эти бравые криминалисты старательно зафиксировали происшествие точно в таком виде, в каком представил его обер-прокурор. Перепроверять его они, разумеется, не осмеливались и пренебрегли даже такой обязательной в подобных случаях мерой, как снятие отпечатков пальцев у всех присутствующих.

Между тем тщательное исследование всех обстоятельств, возможно, позволило бы установить, кто на самом деле стрелял из охотничьего ружья. Действительно ли Пауль Бломерт, как утверждала его жена? Или, может быть, она сама. Густав Краббе или доктор Фрайберг? Точно так же полицейские чиновники не сочли нужным опросить находившихся в нижнем этаже сотрудников умершего адвоката, которые, как выяснилось впоследствии, слышали в квартире Бломерта топот многих ног, брань, а затем глухой стук, как от падения тела. Выстрелы грянули только спустя одну-две минуты после этого! Раз их, однако, не спрашивали, эти свидетели не решились по собственной инициативе поделиться своими наблюдениями. Они ведь служили у бургомистра и хотели сохранить свое место. Только когда «личная катастрофа» Бломерта разрослась до размеров громкого юридического скандала и судья, озабоченный соблюдением в городе законности и порядка, потребовал от них показаний, они сделали это исключительно важное сообщение.

Однако 25 августа 1961 года никто из должностных лиц ничем подобным еще не интересовался. Полицейские чиновники не потрудились даже лично осмотреть находившийся в госпитале труп и проверить, действительно ли пулевые отверстия на голове произведены тремя пулями. А ведь подобный осмотр мог сказать опытным криминалистам больше, чем две дюжины свидетелей.