Отец Иакинф - В. Н. Кривцов

IV

Новые знакомства, встречи и беседы с Бестужевым еще больше подстегивали Иакинфа. Он торопился. Целые дни не выходил из своей кельи. Была она, по правде сказать, довольно-таки унылая, помещалась в нижнем этаже отдаленного крыла, занятого братскими кельями. Толстенные стены, неизвестно когда возведенные, придавали окнам вид крепостных амбразур. Редко солнечный луч проникал в келью сквозь мутное, зарешеченное окно. Но ничего этого Иакинф не замечал.

Он иногда останавливался в нерешительности перед грандиозностью им самим поставленной перед собой задачи. Хватит ли у него сил, разумения? Ведь никогда не писал он ученых исследований, да и переводил для себя, наспех. А чтобы познакомить со своими переводами других, людей искушенных, все эти переводы надобно тщательно отделать. Ему не хотелось допустить в них даже малейших погрешностей против китайского подлинника. А написано-то все это совсем в другое время, да и языки наши так разнятся.

Ну что же, взялся за гуж, не говори, что не дюж! Конечно, гениальности научиться нельзя, но усердной, добросовестнейшей работе можно. А уж трудолюбия, воловьего упорства ему не занимать.

Он даже не жаждал признания, не искал известности. Работал, потому что не мог не работать, потому что этот самозабвенный, до изнеможения труд избавлял его от душевных терзаний, целиком поглощал ум.

Он ограничил свой сон шестью часами. Но и оставшихся восемнадцати ему казалось мало. Ведь так грандиозно было то, что он задумал.

А начинать приходилось с малого и второстепенного. Еще не пришло время для тех обширных общих трудов, которые он замыслил. Ну что ж, начнем с частностей. Анось что-то удастся напечатать, хотя бы и под чужим именем.

Почему бы и не познакомить публику с указами и бумагами, относящимися до английского посольства, посланного в Китай в тысяча восемьсот шестнадцатом году? Ведь он сам встречался тогда в Пекине с лордом Амгерстом. Иакинф улыбнулся, вспомнив об этой встрече. Лорд принял его за французского миссионера, и отец Иакинф не стал его разубеждать. Посольство Амгерста — это ведь такая любопытная страница в истории сношений Европы с Китаем и такая близкая. Или отчего бы не выступить с пояснениями ответов на вопросы, которые господин Вирст предложил Крузенштерну относительно Китая? Ведь столько наивностей и нелепостей содержится в ответах нашего отважного мореплавателя!.. Конечно, все это мелочи. Но это только начало. А потом можно будет предложить и книгу о Монголии. Это уже не мелочь и не частность. Сколько любопытнейших сведений собрал он об этой стране, находящейся в самом сердце Азии! Сюда можно будет присовокупить и свои записки, которые он вел на возвратном пути из Китая. И даже рисунки, которые он делал во время памятного сего путешествия.

За этими занятиями отец Иакинф и не заметил, как промелькнула осень и наступила непривычная, слякотная зима. Ветер бросал в окно белые мокрые хлопья.

Как шло расследование в консистории, Иакинф не знал, да, по правде сказать, по временам и вовсе забывал о нем.

Иногда заходил к нему Егор Федорович, говорил, что, по словам его друзей, приговор в консистории не должен быть особенно суровым. Это окончательно успокоило Иакинфа, и он совсем перестал интересоваться ходом "дела". Главное, что он мог заниматься своим настоящим делом.

Кажется, за эти напряженные месяцы изнурительного труда можно было б устать. Другого такая работа, да еще на сей немилостивой братской порции, могла бы свалить с ног. Но не его. Он не давал себе поблажек. Столько еще надо успеть!

Когда Иакинф листал свои уже почти окончательно подготовленные к печати сочинения и переводы, которые надо было только кое-где подправить да перебелить, он испытывал гордость и радость, которую, должно быть, испытывал Создатель, глядя на плоды трудов своих. "Ай да Иакинф, ай да чертова душа!" — восклицал архимандрит. Это все сделал он, он один, благодаря воловьему своему упорству, своему усердию и настойчивости!

Конечно, позади у него множество всякого злополучия, горестей и соблазнов; несладко ему и теперь, но сколько еще всего ждет его впереди!

Он поднялся из-за стола и в радостном волнении заходил по келье. Да, конечно, случалось, он был жаден до наслаждений, порой веление плоти не давало ему покоя, но он же умеет мужественно сносить и лишения!..

Как-то вечером, уже после всенощной, к нему в келью ворвался иеромонах Аркадий. Он был трезв и весел. Радость так и сочилась из всех его пор.

— Моги возрадоваться, ваше высокопреподобие! Кончилось, кончилось наше тут с вами сидение!

— Да что это тебя так возвеселило, отец честной? Весел, яко ангел или птица небесная! Рассказывай толком, не таранти!

Но, как всегда, толку от отца Аркадия было добиться нелегко.

Со всеми подробностями стал он рассказывать, как свел дружбу с писарями консисторскими, как усердно их обхаживал много недель и как удалось ему наконец выведать об определении консистории, только что принятом. И не только выведать! Вот она, дословная с того определения. Да собственно, и не дословная, а, в сущности, само определение, только еще со множеством писарских помарок. С него-то и перебелили подлинник, который подписало консисторское начальство. А черновик писарь должен был сжечь. Но не сжег — отцу Аркадию удалось его за какую-то мзду у того вымолить.

— Вот оно, родненькое! — хлопнул но нему Аркадий тыльном стороной ладони и пустился в пляс.

— Подай-ка сюда! — прикрикнул Иакинф на иеромонаха и взял у него плотный лист синеватой бумаги, испещренный залихватскими писарскими росчерками, со множеством исправлений и вычерков.

В бумаге были подробно исчислены вины архимандрита и его свиты, как те, в которых они признались, "так и сии, в коих не могли оправдаться и остаются во многих подозрительными". Иакинф не стал всего разбирать и, пробежав глазами преамбулу, перешел к самому определению: "…И потому Архимандрита Иакинфа за все вышеисчисленные пороки с присовокуплением к ним и сего, что он попустил причетнику Константину Пальмовскому, учинившему сверх погружения самого себя в пьянство, буянство и другие дерзостные поступки, святотатство и передавшему из похищенных им ризничных вещей диаконский орарь непотребной китайской женщине-идолопоклонке, попустил тому Пальмовскому избыть уголовного суда и наказания и определиться в переводчики… отправить отсюда, из столицы, в Троицкую Сергиеву пустынь на один год, для употребления в одне только пристойные сану его занятия, на таком же основании, на каком послан он был по указу Святейшего Правительствующего Синода из Иркутска в Тобольск за содержание у себя вместо послушника девки. Таковая мера наказания, хотя и не может равняться с качеством и количеством вин его, Иакинфа, но заменяет сей недостаток тем, что он, Иакинф, с самого возвращения своего из Пекина в сию столицу, не пользуется по Высочайше конфирмированному майя 12-го дня 1805 года по докладу Святейшего Синода о Пекинской миссии тем жалованьем и теми пособиями, чем первоклассные Архимандриты довольствуются, не может и надеяться получить сего, как обвиненный и под епитимию подпавший…"