Воин кровавых времен - Р. Бэккер

Что бы сказал его отец об этом море?

Потом, когда он точил свой меч для завтрашнего ритуала, из темноты беззвучно выступил Келлхус. Ветер сплел его волосы в льняные пряди.

Найюр ухмыльнулся по-волчьи. Отчего-то он не удивился.

— Что привело тебя сюда, Дунианин?

Келлхус внимательно разглядывал его лицо в свете костра, и впервые это совершенно не беспокоило Найюра. «Я знаю твою ложь».

— Ты думаешь, Священное воинство возьмет верх? — спросил Келлхус.

— Великий пророк! — фыркнул Найюр. — Небось, другие приходят к тебе с этим же самым вопросом?

— Приходят, — не стал спорить Келлхус.

Найюр плюнул в костер.

— Как там поживает моя добыча?

— С Серве все в порядке… Почему ты уклоняешься от ответа на мой вопрос?

Найюр презрительно усмехнулся и снова принялся за меч.

Священное воинство весь этот день выбиралось из болота. Большинство народу ставило свои палатки уже в сумерках. Найюр слышал пение айнрити и насмехался над ними, как всегда. Он видел, как они преклоняли колени для молитвы, собравшись вокруг своих жрецов и идолов. Он прислушивался к их смеху и веселью и удивлялся тому, что это веселье кажется скорее искренним, чем наигранным, как следовало бы накануне битвы. Для них война не была свята. Для них война была средством, а не целью. Путем, ведущим к месту назначения.

К Шайме.

Но темнота приглушила их праздничное настроение. К югу и к западу, насколько хватало взгляда, пространство заполонили огоньки, словно угли, рассыпанные по складкам синей шерсти. Огни стоянок — бесчисленное множество костров, разведенных кианскими воинами, воинами с сердцами из дубленой кожи. Рокот их барабанов катился вниз по склонам.

На совете Великих и Малых Имен Люди Бивня, опьяненные успехом их бескровной высадки, провозгласили Найюра своим королем племен — у них это называлось Господин битвы. Икурей Конфас в ярости покинул совет, и его генералы и офицеры рангом пониже удалились вместе с ним. Найюр принял это молча; его обуревали слишком противоречивые чувства, чтобы ощущать гордость либо смущение. Рабам было велено вышить для него личное знамя — айнрити почитали их священными.

Некоторое время спустя Найюр наткнулся на Пройаса, когда тот стоял один в темноте и смотрел на бессчетные костры язычников.

— Как много… — негромко произнес принц. — Что скажешь, Господин битвы?

Пройас растянул губы в улыбке, но Найюру видно было в свете луны, как тот сжимает кулаки. И варвара поразило, каким юным сейчас казался принц, каким хрупким… Найюр словно бы впервые осознал катастрофические размеры того, что должно будет вскорости произойти. Народы, религии и расы.

Какое отношение этот молодой человек, этот мальчик имеет к этому всему? Как он будет жить?

Волны Менеанора вздымались и с грохотом разбивались о берега. Ветер пах солью. Найюру казалось, будто он смотрит на Дунианина целую вечность. В конце концов он кивнул, хотя и понимал, что отказывается от последней возможности влиять на творящуюся мерзость. После этого у него не будет ничего, кроме слова Дунианина…

У него не будет ничего.

Но когда Найюр закрыл глаза, он увидел ее, почувствовал ее, мягкую и податливую, смятую его телом. Она — его добыча! Его испытание!

Завтра, после ритуала… Он возьмет то возмещение, какое сумеет…

ГЛАВА 14

АНВУРАТ

«Есть некое отличие в знании, что внушает уважение. Вот почему истинный экзамен для каждого ученика лежит в унижении его наставника».

«Дети здесь вместо палок играют с костями, и когда я вижу их, то невольно задумываюсь: правоверной плечевой костью они размахивают или языческой?»

4111 год Бивня, конец лета, Шайгек

Икурей Конфас просмотрел последние донесения разведки, заставив Мартема несколько мгновений простоять рядом в неведении. Полотняные стены штабного шатра были свернуты и подняты, дабы облегчить движение. Офицеры, гонцы, секретари и писцы сновали туда-сюда между освещенным шатром и окружающей темнотой нансурского лагеря. Люди восклицали и тихо переговаривались; их лица были настолько непроницаемы, что по ним почти ничего нельзя было понять; взгляды сделались вялыми от настороженного ожидания битвы. Эти люди были нансурцами, и ни один народ не потерял в стычках с фаним столько своих сыновей, как они.

Какая битва! И он — он! Лев Кийута! — будет в ней кем-то чуть повыше младшего офицера…

Ну да ничего. Пусть она будет солью к меду, как говорят айноны. Горечь сделает месть более сладкой.

— Я решил, что, когда рассветет и скюльвендский пес поведет нас в битву, — сказал Конфас, все еще изучая документы, разложенные перед ним на столе, — ты, Мартем, будешь моим представителем.

— Будут ли у вас какие-либо особые указания? — чопорно поинтересовался генерал.

Конфас поднял голову и на несколько мгновений удостоил этого человека с квадратной челюстью изучающего взгляда. Почему он до сих пор позволяет Мартему носить синий генеральский плащ? Ему следовало бы продать этого идиота работорговцам.

— Ты думаешь, что я даю тебе это поручение потому, что доверяю тебе так же сильно, как не доверяю скюльвенду… Но ты ошибаешься. Как бы я ни презирал этого дикаря, как бы мне ни хотелось увидеть его мертвым, фактически я доверяю ему в вопросах войны…

Да и неудивительно, подумалось Конфасу. Каким бы странным это ни казалось, некоторое время этот варвар был его учеником. Со времен битвы при Кийуте, если не дольше…

Неудивительно, что Судьбу называют шлюхой.

— Но ты, Мартем, — продолжал Конфас, — тебе я вообще едва ли доверяю.

— Тогда почему вы даете мне такое задание?

Никаких заверений в собственной невиновности, никаких уязвленных взглядов или стиснутых кулаков… Лишь стоическое любопытство. Конфас вдруг осознал, что Мартем, при всех своих слабостях, остается незаурядным человеком. Да, это будет серьезная потеря.

— Из-за твоего незавершенного дела. — Конфас вручил несколько листов своему секретарю, потом опустил голову, словно изучая следующий пергаментный свиток. — Мне только что сообщили, что скюльвенда сопровождает князь Атритау.

Он одарил генерала ослепительной улыбкой.

На миг Мартем застыл с каменным лицом.

— Но я же вам сказал… Он… он…

— Довольно! — прикрикнул Конфас. — Сколько времени прошло с тех пор, когда ты в последний раз извлекал свой меч из ножен, а? Если бы я сомневался в твоей верности, я бы посмеялся над твоей доблестью… Нет. Ты будешь только наблюдать.