Сильные. Книга вторая. Черное сердце - Генри Олди

— Уйди, дурак! Мешаешь!

В лоб мне шмякнулся плюшевый медведь. Хорошо, мягкий! Швырялась сестричка по-прежнему без промаха.

— …надо предупредить! — гремел в гостиной мой отец. — Не допустить!

— Нам не поверят. Ты видел…

— Поверят! Доказательства! Мы представим доказательства!

— И подкинем им идею? Человек, как ядро темпорального генератора? Локальная эрзац-звезда?

— Полагаешь, они без нас не додумаются?

— Мы не знаем, кому принадлежала идея…

— А что, если мы ее уже подкинули?

— Когда?

— Сегодня! Нельзя сидеть сложа руки…

В гостиную вошла мама.

— Нельзя, — согласилась она. — Сиэр, вызывай машину. Мне пора в роддом.

Маму увезли, папа поехал с ней, а мы остались беспокоиться за маму. Лучше беспокойтесь о себе, сказал папа, когда вернулся. Лету конец, завтра вам в школу: тебе, Мюльдюну, Айталын. Он подождал, пока я вспомню, что такое «школа» — и скорбно вздохнул, добавив: а мне на работу.

— А мне в университет, — второй вздох принадлежал Умсур.

Я хотел ее пожалеть, но Умсур вдруг заулыбалась: наверное, вспомнила что-то хорошее. Что именно, не сказала.

Ночью мне впервые приснился Нижний мир. Я дрался с Уотом, задыхался, а потом мы с вертлявой Чамчай добывали мясо. Еще я обнимал своего сына, Ого-Тулайаха, могучего боотура, и мы оба плакали. Сына я обнимал в Среднем мире и, кажется, это случилось гораздо позже, чем драка с Уотом. Я еще не знал, что эти сны надолго, может, навсегда.

Проснулся я в слезах, но, к счастью, успел быстро умыться, чтобы никто не заметил.

По дороге в школу я храбрился: подумаешь, школа! Обычное дело, ар-дьаалы! Справлюсь. Вот в Бездне Смерти было — ой-боой! А тут… Я глазел на дома, машины, людей, похожих на адьяраев, и адьяраев, похожих на людей. Большой же ты, ученый улус! Папа сказал, тут сто тысяч человек живет! Столько народа я даже представить не мог. На самом деле это не ученый улус, объяснил папа. Ученый улус — научный городок на окраине, и он меньше. Там сплошные умники: проводят исследования, ставят эксперименты. Вот там-то все и произошло. Вернее, произойдет. Или не произойдет.

Похоже, папа и сам запутался.

На ходу я пытался читать вывески. Вспоминал, как оно вообще — читать. Получалось через раз. Это, например, «Юридическая консультация», а это «Молочные продукты». А в иной вывеске скоро дыру взглядом проверчу — и ничего толкового, кэр-буу!

Идти оказалось неожиданно далеко. Где ты, Мотылек? Верхом бы я мигом домчался, и не только в школу. При мысли о Мотыльке я загрустил. Найти бы…

Когда мы пришли, папа отвел Айталын к первоклашкам и убежал по делам. Я надеялся встретить друзей из нашего небесного улуса — Кустура, Вилюя, Чагыла — но никого из знакомых рядом не было. Вернее, знакомые были, только я их почти не помнил. И нечего хмыкать! Подите, вспомните тех, с кем учились четверть века назад! И в лицо, и по имени…

То-то же!

На уроке родной природы меня вызвали к доске. Я сперва растерялся, а потом начал отвечать: пихты и сосны, ручьи и скалы, волки, лоси и лесные деды… Особенно учительнице понравился рецепт балхая. «Печенка? — спросила она. — Налимья? Размять и горкой на студень? Ты не спеши, я записываю…» Она поставила мне «отлично», только велела, чтобы я меньше сочинял про стрельбу из лука и Бездну Смерти. На физкультуре я тоже отличился: бегал, прыгал, мяч пинал. Говорил же, справлюсь. Подумаешь, школа!

Во время перемены ребята спросили, как я провел лето. Ну, я рассказал. Вы еще не забыли, что я очень честный? Виноват, конечно — увлекся, и мы опоздали на математику. Клевый фильм, сказали ребята. Дашь ссылку, где посмотреть?

На математике мое везение закончилось. Иксы, игреки…

Ночью мне не спалось. И совсем не потому, что в маминой спальне заорал маленький Нюргун — а орал он, доложу я вам, по-боотурски! Я и до того не спал. Ну да, я забыл вам сказать: прошла неделя, мама с Нюргуном вернулись домой из родильного дома. За эту неделю много чего произошло, а по большому счету — ничего особенного. Нюргун успокоился, мама его покормила, и он заснул.

— Нет, — сказал папа. — Не позволю.

— Ложись, — велела мама. — Тебе рано вставать.

— На этот раз не позволю. Пусть хоть ремни из меня режут.

Подслушивать стыдно? Ну, стыдно. Вот, уши до сих пор горят! Я лежал, глядел в потолок и плакал от счастья. Плакать тоже было стыдно, но не слишком. Если папа сказал, что не позволит, значит, так тому и быть.

Я знал, что̀ он не позволит сделать, и с кем.

— Ложись, — повторила мама. — Никто твое сокровище не отберет. А если попробуют, у нас есть Юрюн. Он за брата глотку перегрызет. Да и не рискнут они… Я тебе точно говорю, не рискнут.

— Почему? — спросил папа.

— Они нам верят. Прикидываются, что не верят, а у самих глаза по пятаку. Если верят, побоятся.

Дальше я не слушал.

Я люблю стоять у кроватки Нюргуна, смотреть, как он спит. Спит он, как вся мелюзга — хотелось бы, чтобы чаще. Здесь он младше меня, слабее, беспомощней. Не это ли имел он в виду, говоря мне с наковальни: «Ты сильный. Сильнее меня. Хочу быть таким, как ты»? С другой стороны, мы здесь все разного возраста, не того, к которому я привык: Айталын, Умсур, близнецы… В последнее время я ненавижу эти слова: «с другой стороны». Еще больше я ненавижу слова «в последнее время».

— Почему? — как-то спросил я у дяди Сарына. — Почему Айталын и на компьютере без проблем, и с мобильником «на ты»? Почему Мюльдюн скрипит, пыхтит, книжки только что не грызет, а справляется? Папа, Умсур… Что, один я дурак?

— Не один, — дядя Сарын дернул меня за ухо. — И не дурак. Все дело во времени, дружок. Во времени жизни. Сколько ты прожил тут, а? А там ты прожил в два с половиной раза дольше. Верно?

— Верно, — согласился я.

Хотелось рассказать дяде Сарыну про мои сны, но я побоялся. Если верить снам, там я прожил чуть ли не в десять раз дольше.

— Вот оно и перевешивает, дружок. Мешает адаптации.

— Врешь ты мне, дядя Сарын. А как же Айталын?

Дядя Сарын завел новую песню: момент самоосознания, замещение прошлого, ложная память, экстраполяция, психовозраст…

— Черт его знает, дружок, — наконец признался он. — Черт знает, а я нет. Ты забудь, что я тебе наболтал. Ерунда это, ерунда на постном масле. Одним вернуться — плюнуть и растереть, другим — как гору поднять. Может, все зависит от яркости переживаний?

Вот это я понял. Яркость переживаний? Этого добра у меня — хоть собак корми! Потому я и не мог до конца вернуться.

Не мог или не хотел?

— Ты кто? — спросил мальчик постарше. — Чего ты здесь ходишь?