Свободное владение Фарнхэма - Роберт Хайнлайн

– Конечно.

– Прекрасно. Возьми на секундочку наших маленьких чудовищ – я хочу взглянуть на часы. – Он снова заглянул через окно в банк, где на стене висели часы. Отлично. Давай дитя обратно. И скажи, если тебе потребуется отдых.

Они отправились в путь. Барбара хоть и прихрамывала, но не отставала.

Они молчали, так как Хью все еще не мог осмыслить случившееся. Вновь увидеть город, который он считал уничтоженным, таким тихим и мирным теплой летней ночью было для него неожиданно сильным потрясением. Он старательно избегал думать о том, что он может обнаружить у себя дома – кроме одной мысли, что если окажется там, что убежище еще не построено, то оно и не будет построено никогда – он попытается вмешаться в ход истории.

Он свыкся с этой мыслью, и полностью сосредоточился на радостном осознании того, что Барбара была женщиной, которая никогда не откроет рта, если чувствует, что мужчина хочет, чтобы она помолчала.

В конце концов они свернули на дорожку, ведущую к его дому. Барбара прихрамывала, а Хью почувствовал, что у него затекли руки, потому что он не мог переложить свой двойной груз. Около дома стояли две машины. Он остановился у первой, открыл дверцу и сказал:

– Залезай внутрь, усаживайся и дай ноге отдохнуть. Мальчишек я оставлю с тобой и произведу рекогносцировку.

Дом был ярко освещен.

– Хью! Не нужно!

– Почему?

– Это моя машина. ЭТО ТА САМАЯ НОЧЬ!

Он долго– долго смотрел на нее. Потом тихо сказал:

– Все равно необходимо осмотреться. Оставайся здесь.

Вернулся назад он минуты через две, распахнул дверцу и повалился на сиденье и с шумом выдохнул воздух.

Барбара позвала его:

– Милый! Милый!

– О, боже мой! – Он закашлялся и некоторое время ничего не мог ответить. – ОНА там! Грэйс. И я тоже. – Он опустил голову на руль и всхлипнул.

– Хью!

– Что? О боже мой!

– Успокойся, Хью. Пока ты ходил, я завела машину. Ключ был здесь. Я оставляла его, чтобы Джо мог ее отогнать. Так что мы можем ехать. Ты в состоянии вести машину?

Он постепенно успокаивался.

– В состоянии. – Секунд десять потребовалось ему на то, чтобы осмотреть панель управления, немного отодвинуть сидение назад, включить задний ход и выехать на улицу. Через четыре минуты он свернул на шоссе, ведущее в горы, внимательно следя за знаками. Ему пришло в голову, что в эту ночь не стоит попадаться за рулем без прав, чтобы их не задержали. Когда он поворачивал, часы где-то в отдалении пробили полчаса. Он взглянул на наручные часы и заметил, что они отстают на одну минуту.

– Включи радио, дорогая.

– Хью, прости пожалуйста, эта штука у меня как-то сломалась, и я все никак не могла собраться отдать его в ремонт.

– Ох. Ну, ладно. Я имею в виду, что новости сейчас не имеют значения.

Я все пытаюсь прикинуть, как далеко мы успеем отъехать за час. За час с минутами. Ты не помнишь, когда первая ракета поразила нас?

– Кажется, ты сказал, что было одиннадцать сорок семь.

– И мне тоже так кажется. Я просто уверен в этом, просто хотел, чтобы ты подтвердила. Но все совпадает. Ты готовила креп-сюзе, потом вы с Карен подали их как раз тогда, когда начались десятичасовые новости. Я ел очень быстро – они были просто изумительны – когда этот старый чудак позвонил у двери. Я сам, я хочу сказать. Я вышел к нему. Допустим, это было в десять двадцать или чуть позже. Так что сейчас мы слышали как бьет половину десятого и то же самое говорят мои часы. Так что у нас в распоряжении около семидесяти пяти минут, чтобы убраться от эпицентра как можно дальше. Барбара ничего не ответила. Через несколько мгновений они выехали за пределы города. Хью нажал на газ и скорость сразу поднялась с осторожных сорока пяти миль в час до верных шестидесяти пяти.

Минут через десять она сказала:

– Милый! Мне очень жаль. Жаль Карен, больше мне жалеть не о чем, я хочу сказать.

– А я вообще ни о чем не жалею. Даже от Карен. Да, меня действительно потряс сейчас ее веселый смех. Но теперь только я могу оценить его. Барбара, сейчас впервые в жизни я почувствовал, что теперь верю в бессмертие. Ведь Карен сейчас жива – там, позади – и все же мы видели, как она умерла. Поэтому, в каком-то бесконечном смысле, Карен живет вечно, где-то в неизвестности. Не проси меня объяснять это, но я чувствую, что это так.

– Я всегда думала то же самое, Хью. Только не решалась сказать.

– Можешь всегда говорить, все что захочешь, черт возьми! Ведь я говорил тебе об этом давным-давно. Так что теперь я больше не испытываю печали по Карен. И, честно говоря, ничуть не жалею Грэйс. Некоторым людям удается добиться успеха именно тем, что они всегда следуют намеченным курсом. Она как раз из таких. А что касается Дьюка, то мне и думать о нем противно. Я возлагал на сына столько надежд! Ведь он был моим первенцем. Но я никогда не принимал участия в его воспитании и поэтому не мог сделать его тем, кем собирался. К тому же, как заметил Джо, Дьюку не так уж плохо – если считать, что благополучия, безопасности и счастья для этого достаточно. – Хью пожал плечами, не отрывая рук от руля. – Поэтому мне лучше забыть о нем. С этого момента постараюсь никогда больше не думать о Нем. Через некоторое время он заговорил снова:

– Дорогая, ты не могла бы, хоть у тебя на руках и детишки, как-нибудь снять у меня с плеча эту штуковину?

– Конечно могу.

– Тогда сделай это и пожалуйста выбрось ее в кювет. Я предпочел бы, чтобы она оказалась в эпицентре взрыва – если мы еще не выбрались из него. – Он нахмурился. – Мне не хотелось бы, чтобы у этих людей когда-нибудь появилась возможность путешествовать во времени. Особенно у Понса.

Она немного повозилась, ничего не говоря. Действовать ей приходилось из неудобного положения, да к тому же еще и одной рукой. Наконец, ей удалось отвязать радиационные часы и выбросить их в темноту за окном автомобиля. Потом она заговорила:

– Хью, я не думаю, что Понс ожидал, что мы примем это предложение.

Мне кажется, что он сознательно поставил такое условие, на которое я никогда бы не согласилась, даже если бы ты и решился принести себя в жертву.

– Конечно! Он воспользовался нами, как морскими свинками – или как своей белой мышью – и вынудил нас «согласиться». Барбара, ты знаешь, я в принципе могу выносить и в чем-то понимать откровенных сукиных сынов. Хотя и не прощать. Но на мой взгляд, Понс был гораздо хуже, чем все они вместе взятые. Ведь у него всегда как будто были самые добрые намерения. Он всегда мог доказать как дважды два, что пинок, который он тебе дает, служит тебе же на пользу. Я презираю его.

Барбара упрямо сказала:

– Хью, а сколько белых людей нашего времени, если бы они обладали такой же властью и могуществом, как Понс, пользовались бы ими с такой же мягкостью как он?