Обрученные с Югом - Пэт Конрой

— Давайте поедем в бабушкин дом на берегу, — предлагает Молли.

Все прощаются. Я отвожу Шебу к ее матери и перехожу улицу, чтобы проведать собственную мать. Как образцовый сын, я снабжал ее ежедневными отчетами о нашем пребывании в Сан-Франциско, а она держала меня в курсе дел как высшего, так и низшего чарлстонского общества. После выхода на пенсию мать вдруг почувствовала вкус к сплетням. Особенно ее занимают слухи фривольного характера. Я даже написал несколько колонок на основе толков, которые она собрала в клубе садоводов. Ей безумно нравится быть моим безымянным информатором и вдохновителем нескольких самых щекотливых статеек. Свою шпионскую деятельность мать рассматривает под особым углом. Она считает, что охотится за слухами не ради того, чтобы ее сын убил еще одну репутацию. Мать полагает, будто это роднит ее с Джойсом: она прислушивается к голосу чарлстонских улиц, как некогда Джеймс Джойс вслушивался в родной Дублин, бродя по его улицам и порту.

В университетском издательстве Южной Каролины «Юниверсити пресс» следующей весной должна выйти ее книга — сборник эссе о Джойсе. Как только мы с ней, обнявшись на пороге, проходим в гостиную, мать показывает мне письмо из издательства — рукопись одобрена к публикации. В доме ничего не изменилось: та же мебель, что и в пору моего детства, стоит на тех же местах. Возвращение домой, как возвращение в сон, виденный тысячу раз.

— Мои поздравления, мать! Я отгрохаю прием по случаю выхода книги.

— Отгрохаешь, отгрохаешь! Я уже договорилась с Библиотечным обществом Чарлстона, чтобы презентация прошла у них.

— А нам разрешат принести в Библиотечное общество выпивон и закуску? Если честно, я никогда не устраивал вечеринок в библиотеке.

— Потребуется серьезная артподготовка. Но у нас в запасе есть время для переговоров.

— Твоя вторая книга выходит, когда тебе исполняется восемьдесят лет. Это, конечно, впечатляет.

Она не клюет на приманку, а говорит устало:

— Налей матери выпить. Мне грустно.

— Почему тебе грустно? — Я встаю, иду к бару. — Ведь скоро выйдет твоя книга.

— У монсеньора Макса плохие новости. Рак легких прогрессирует.

— Очень жаль. Я думал, ему все успешно вырезали.

— Монсеньор тоже так думал. Он принял плохую новость достойно. В конце концов, он божий человек и знает, какая награда ожидает его на Небесах.

— А тот, кто скрывает свой возраст, может попасть в рай? — поддразниваю я.

— Женщинам этот грех прощается, — отвечает мать. — А теперь расскажи, что поделывают эта сифилитичка, Вавилонская блудница, и ее братец.

— Шеба сейчас гостит у своей матери через дорогу. Тревора передали в хорошие руки, он лечится в Медицинском университете. Между прочим, Шеба не сифилитичка и не Вавилонская блудница.

— Так я тебе и поверила! Евангелина выжила из ума, Лео. Ей хуже день ото дня. Нужно поместить ее в приют.

— То же самое мои друзья говорят о тебе.

— Пригласи их на презентацию моей книги. Я порадую их лекцией об интеллектуальных коннотациях уличного дублинского сленга в «Улиссе».

— Лучше уж я сразу их пристрелю, чтоб они не умерли от скуки. Так, по крайней мере, будет гуманней. Быстрая смерть без мучений.

— Это последнее эссе из книги. Венец труда всей моей жизни.

— Да, адский труд — копаться в самом ужасном романе, когда-либо написанном под луной, — дразню ее, как всегда.

— В тесте SAT[123] у тебя по английскому языку всего четыреста девяносто девять баллов. Посредственность! — парирует мать.

— Кажется, вышло распоряжение об отмене этих треклятых тестов?

— Они будут преследовать тебя до могилы! Ты всегда плохо писал тесты. Это помешало тебе добиться успеха.

— Как же это мне помешало?

— Ты мог бы стать писателем! А не разносчиком сплетен.

В городе стоит жара, и все же я решаю идти пешком к Колониал-лейк, в сторону Брод-стрит, и поздороваться с чарлстонским солнцем, пропущенным через листья пальм. Когда сворачиваю на Трэдд-стрит, от послеполуденной влажности у меня рубашка прилипает к потному телу, напоминая шкуру рептилий. В Чарлстоне бывают дни настолько жаркие и влажные, что кажется, будто плывешь по-собачьи в бассейне с горячей водой. Со стороны гавани дует ветер, и я снова вдыхаю запах Атлантики, запах настоящего океана, который с детства помнят мои ноздри. Я не спеша лавирую по узкой, чистенькой, уютной улочке, ставшей местом моего обитания. Я вернулся в родную гавань. Тихий океан мрачнее, холоднее и больше Атлантического. Если уж выбирать, то я в любое время года предпочел бы Гольфстрим течению Гумбольдта. По дороге я полной грудью вбираю в себя чистый свежий запах, который встречает меня после странствий.

Подходя к дому, я думаю о чрезвычайных обстоятельствах, которые некогда привели меня сюда и по решению суда я начал отрабатывать трудовую повинность в сумрачных недрах антикварного магазина Харрингтона Кэнона. Узнав о завещании, разгневанные дальние родственники мистера Кэнона бросились опротестовывать его с яростью, которая удивила меня, но через два года, после того как суд официально утвердил завещание, я вступил-таки во владение домом и магазином. Магазин я немедленно сдал в аренду другому торговцу антиквариатом, который охотно принял мое условие: сохранить за магазином имя Харрингтона Кэнона.

Щедрость мистера Кэнона обеспечила меня стартовой площадкой в жизни. Учась в Цитадели, я сдавал первый и второй этажи дома Кэнона молодым преподавателям Чарлстонского колледжа. Мать не жалела времени и сил, чтобы сад перед домом в прямом смысле слова процветал. В большом, глубоком фонтане я развел японских карпов и любил смотреть, как они плавают, задевая листья кувшинок. Белые цветы служат прекрасной декорацией к балетному спектаклю, который устраивают золотистые и обсидиановые карпы.

Я поливаю сад, проверяю, в порядке ли рыбы, и хочу войти в дом. Но ключа нет на обычном месте — я всегда вешаю его на крючок, прибитый к водосточный трубе и скрытый за азалиями. Осматриваю землю под трубой — не упал ли ключ, но его нет и там. Близкие друзья знают, где я прячу ключ, но все они только что прилетели со мной из Калифорнии и разъехались по домам.

Тут меня осеняет, и я готовлю себя к долгому, мучительному разговору: Старла вернулась домой после более чем годового отсутствия. Я вхожу в дверь — она, как и следовало ожидать, не закрыта — и прохожу в комнату, где кондиционер работает на полную катушку, холодно, как в морге. Скоро все спиртное, какое есть в доме, Старла перекачает себе в кровь. У кухни такой вид, словно здесь взорвалась граната. Старла в дальней комнате слушает свою любимую радиостанцию, передающую кантри-музыку. Я замечаю: она трезва, что может быть как дурным, так и хорошим знаком. Под именем Старлы скрывается сонм разных женщин, весьма воинственных и безжалостных, но большинство из них по-прежнему любит человека, который когда-то встретил ее в приюте, прикованной к стулу.

Я делаю вывод, что Старла снова принимает психотропные средства — от них она всегда прибавляет в весе. Каждая выпитая рюмка отложила глубокий след на ее лице.

— Привет, дорогой муженек! — протяжно произносит Старла. — Рад видеть свою любящую женушку?

— Еще как! — Подхожу и целую ее в щеку.

— А по виду не скажешь, что сильно рад!

— Последние два раза, когда ты появлялась, нам было трудно найти общий язык. Хочешь выпить?

— Белое уже выпила. Не возражаешь, если теперь прикончу бутылку красного?

Открыв бутылку, я протягиваю ее Старле:

— Угощайся. А ты хорошо выглядишь.

— Как смерть, восставшая из гроба. — Она озирается вокруг.

Что-то в облике моего дома способно вызывать в ее голове самые зловещие видения — подчас правдоподобные, подчас нелепые, но всегда болезненные. Она подходит к окну и смотрит на мирный, просторный сад: фонтан, миртовые деревья, пруд с карпами. Потом поворачивается, чтобы взять бокал, и ее взгляд падает на стену, где висит икона в охристо-красных тонах.

— Ты и вправду такой набожный сучонок, Лео? — равнодушным голосом спрашивает Старла. — Твоя записная добродетель меня бесит. И как это я каждый раз забываю об этом. Я сыта ею по горло.

— Ничего удивительного. — Я научился не злиться на нее и не спорить.

Наливаю себе вина. Отчужденность — мой способ самозащиты. Старла смотрит на меня долгим, пристальным взглядом — по-прежнему любящим, как в юности.

Помимо всего прочего, Старлу бесит, когда на нее не реагируют. С мастерством опытного фехтовальщика она наносит уколы сухим, безразличным голосом:

— Вот эту набожность я всегда больше всего ненавидела в тебе. Терпеть ее не могу. Она выводит меня из себя. Всегда выводила. В моей семье любили ходить в церквушку по соседству. Но мне всегда мерзавец нравился больше, чем добрый самаритянин. Иуду я люблю больше, чем Иисуса.