Любовь - Валентин Маслюков

— Хочу, чтоб ты меня понял, — обращается к Юлию Милава, от который пахнет лекарственным снадобьем против ушибов. Думный дьяк строчит пером, записывая речи истицы в огромную книгу. — Хочу, чтобы меня понимали! — повторяет Милава, пьяно улыбаясь. А Юлий, прошибленный потом, не находит слов растолковать им, что все понимает и в силу этого просит избавить его от дальнейших — несвоевременных — объяснений. Дьяк обмакнул перо и ждет ответа, вся дума, преисполнившись злорадства, ждет, чем Юлий ответит на справедливое требование истицы: хочу, чтоб ты меня понял!

Но это невыносимо: все одеты, а Юлий — нет. Его знобит. Если рубашкой нельзя прикрыть зад, то ужасно холодно.

Юлий ворочается и наконец со стоном размыкает глаза.

Очень холодно. Небо чуть-чуть светлее темного леса, ночь на исходе.

Белиберда, с облегчением понимает Юлий, просто кошмарная белиберда.

Но было и нечто важное. Да! Юлий отчетливо вспомнил, как сделал заметку в памяти: не забыть! Он снова закрыл глаза, чтобы возвратиться в сон, и от заседания думы шаг за шагом принялся пятиться назад… стала в памяти Золотинка, седая и золотая, и змей, и самое это усилие: не забыть…

«Я не та, за кого ты меня принимаешь», — вот что услышал он во сне.

Словно и сам не знал этого. Тоже мне откровение — Юлий этим и мучался. Наяву.

А важное, то действительно важное, что мог бы открыть ему вещий сон, это важное мучительно ускользало. Как это часто бывает и наяву, важное и существенное тонуло среди скоромных, нелепых и необязательных подробностей, которые только отбивали вкус к размышлениям… подробности ходили хороводом, заслоняя где-то припрятанную истину.

Вещий сон ничего не сказал Юлию, однако, когда время приспело, когда оно чревато событием, всякий шаг ведет к цели, туда, куда равно влечет человека и порядок вещей, и собственное его неразумение.

Еще два дня Юлий таскался по лесным дебрям, а на третий, возвращаясь в столицу зеленым берегом Белой, свернул на пронзительный шум и гам, что доносился с широкой, открытой на реку луговины.

Понятно, никто иной, кроме скоморохов, не мог производить этот несносный, разложенный на множество голосов и подголосков вой — бродячие лицедеи стояли табором человек на семьдесят. Иные возились у костров — время уж шло к обеду, другие — мужчины, женщины и дети — изощрялись в своем искусстве, имея зрителями собственных товарищей, каких-то лодочников, приставших ради такого случая к берегу, да ребятню из недальней деревни. Торопливые напевы гудков, причитания голосистых дудок, бодрые переклички барабанов и зловещие завывания волынок создавали такую катавасию, что ревел медведь. От обиды, быть может, — привязанный к дереву, он оставался не у дел. Тем обиднее это было, что в двух шагах от медведя оседланные и украшенные бубенчиками лошади невозбранно упражнялись в безумии: одна из них, став на дыбы, колотила передними копытами медную тарелку, которую держал перед ней укротитель, другая брыкалась, с безобразным грохотом лягая такой же медный щит в руках скомороха, он вдохновлял музыкантшу тонкой палкой и очень длинной уздечкой, пропущенной между ног лошади. Судя по сосредоточенному, скучному и даже напряженному лицу скомороха, вряд ли он получал от этих упражнений столько удовольствия, чтобы стоило реветь от зависти, но медведь видел и иные примеры. Две обезьяны ходили в свое удовольствие на ходулях, одна, барственно развалившись, раскачивалась в нарядных качелях, подвешенных к высокой ветке дуба, еще две — о, боже! — играли клюшками в мяч, и, наконец, — верх блаженства! — маленькая обезьянка устроилась с полным сознанием своих прав на конце длинного шеста, который скоморох, задравши голову, удерживал без помощи рук на подбородке. И грустными глазами следил за ними козел с увязанными в рогах лентами; неизвестно, чем же он собирался посрамить своих прытких соперниц, пока что он ничего не делал и даже пощипывал травку как-то вяло, без удовольствия — словно потерял охотку в предчувствии близких испытаний.

В общем, куражились кто во что горазд. Обыденно одетый скоморох подкидывал и ловил сверкающие ножи, другой плясал с наполненным водой кубком, рядом змеею скользила гибкая женщина. Ловкая ее подруга, одетая в прилегающие одежды, в штаны-чулки, приплясывала на руках, под тонкой тканью ходили не толстые, но жесткие, крученные, как веревки, мышцы.

Трудолюбивое неистовство скоморохов, которые, не имея настоящих зрителей, плясали и пели как будто бы для себя, для собственного удовольствия, от полноты жизни, возбуждало забытое чувство праздника, которого не могли дать дворцовые представления, Юлий вел лошадь на поводу и жадно оглядывался в ожидании чудес. Никто не признавал просто одетого государя и его спутников, не выделял его в пестрой толпе, никто не смущался посторонним глазом, и Юлий вольно останавливался там и здесь, улавливая обрывки песен и размеренный речитатив сказителей. И конечно же, нельзя было миновать кукольный балаган.

По углам выгороженной разноцветными полотнищами рамы высились башенки, возле которых топорщили усы недвижные воины с палицами; грядка этой площадки представляла собой зубчатый верх крепостной стены, на которой неистово суетились показанные по пояс принц и принцесса. Впереди балагана устроилась на скамеечке молоденькая женщина или даже девочка с тонкой палочкой; указывая по мере надобности на кукол, она повествовала детским взволнованным голоском об удивительных и ужасных событиях, которые пробудили страсти в груди маленьких человечков.

Когда подошел Юлий, девушка переговаривалась с кукловодом, тот подсказывал ей из балагана свежий поворот и новые жаркие слова поучительной повести о страданиях и любви деревянной принцессы. Раздался жизнерадостный смех, девушка обернулась, все еще улыбаясь, и замерла, уставившись на пришельца расширенными глазами, — это был миг, когда она узнала Юлия. Потом запросто ему кивнула.

Принцесса Нута.

Принцесса была в очень простеньком выцветшем платье. Такая же худенькая и стройная, как три года назад, когда государственный договор между Слованией и Мессалоникой свел их с Юлием. Одетая в ту пору по чужеземному образцу, с голой, что пятка, головой — высокая мессалонская мода безжалостно выбрила бедной девочке лоб и виски, нахлобучила на темя гладкую, жесткую и твердую, как чурбан, шапку — Нута произвела тогда на Юлия гнетущее и жалкое впечатление, которое он, помнится, боялся выдать всякий раз, когда обращал на принцессу взгляд. Он старался не смотреть. Теперь буйная черная грива, не вовсе укрощенная даже лентой, придавала ее детской рожице задорное и смелое выражение.