Пепел богов. Трилогия (СИ) - Малицкий Сергей Вацлавович

Кулак присел на чурбачок, протянул широкие натруженные ладони к костру, вздохнул.

— Что стряслось-то с тобой? С первого дня, как тебя увидел, ты словно пришибленный шел. Я ж не всякого на телегу беру, а тут гляжу, вроде не пьяный, а кренделя по дороге выписывает. И молодой еще совсем. Что стряслось-то?

— Тебе зачем? — спросил Лук.

— Надо, раз спрашиваю, — прищурился Кулак.

— Хорошо, — кивнул Лук. — Беда у меня. Отца, мать, сестру, да и девушку мою убили.

— Ее браслетик-то? — спросил Кулак.

— Ее, — ответил Лук.

— А кто убил, знаешь? — сдвинул брови селянин.

— Знаю, — ответил Лук. — Не всех, но знаю.

— Живы еще, выходит? — вздохнул Кулак.

— Жив, — стиснул зубы Лук. — Один точно жив.

— Не иша? — прошептал Кулак.

— Нет, — покачал головой Лук.

— Ну и слава Пустоте, — похлопал ладонью по груди Кулак. — А больше мне и знать не надо. Завтра мое село, а там уж пойдешь по своим делам. Только ты бы, парень, соскоблил бы с лица эту маску, я о гримасе твоей говорю. Держи себя. Знаешь, у нас в селе кузнец есть, так он говорит, что закаленное железо блестеть должно.

— По-разному бывает, — пробормотал Лук и не сдвинулся с места уже до утра.

С утра Кулак был молчалив. Заварил ягодку в кипятке, разломил последнюю краюху, разорвал вяленого сома на волоконца, потом затоптал костерок, дождался, когда Лук сядет на край телеги, и двинул с места лошадок.

Село Дубки появилось еще до полудня. Сначала на горизонте блеснула зеркалом сторожевая башня, затем показались шатры рынка, постоялый двор, простор Хапы вынырнул из-за перелеска и раскинулся чуть ли не до горизонта, а там уж пошли и домишки, которые теснились вдоль акского тракта. У башни, на которой суетились, управляясь с зеркалом, трое дозорных, а внизу пританцовывали у коновязи три крепкие гиенские лошаденки, Кулак обернулся и обидчиво бросил:

— Не поджимайся, парень, не из таких мы. Не приучены доносы строчить. Да и о чем мне на тебя доносить? Я ж ничего о тебе не знаю. Здесь сойдешь или прокатишься по улице? Сразу скажу, если перекусить, чтоб посытней да подешевле, нужно к западному кабаку идти. Лигу придется вычесывать по селу, давай подвезу?

— Давай, — кивнул Лук.

Именно теперь он даже и не знал, прямо ему идти на Хурнай или забрести сначала в какую-то деревушку, заплатить бабке или деду серебряный да проваляться еще с неделю на сеновале.

— Однако тихо что-то в селе, — заметил Кулак. — На рынке никого нет, шатры закрыты. А ну-ка. Смотри-ка, и на улице ни души!

Возок пополз между двух рядов обычных сельских домов, сложенных из трамбованной глины да крашенных охрой, с крышами из черепицы, из дранки, из соломы — как у кого сложится да скопится. Перед домами плетеной полосой вставали плетни, кое-где паслись куры, но людей и в самом деле не было, никого. Затем попалась одна дохлая собака, другая, а потом, когда уже Кулак настегивал, торопил лошадей, то и Лук не сидел на телеге, а бежал рядом, потому как узнал глубокие и тяжелые следы копыт огромного черного коня.

Посреди деревни у двух изб не оказалось плетней. От дома до дома во всю улицу был вычерчен уже знакомый круг с двенадцатью меньшими кругами внутри. Дыма от него уже не было, хотя пахло гарью и линии были выжжены, а один круг так и вовсе был черен. В центре круга, где сходились черные прямые, лежала мертвая девка, одной руки у которой не было, а живот был пронзен и выжжен. А на том самом черном кругу стоял белый сиун.

Он был словно столб дыма. Столб белесого дыма. И стоило Кулаку спрыгнуть с телеги, как столб развеялся и почти исчез, пополз мутным сгустком вдоль по улице на восток, точно туда же, куда вели следы коня-зверя.

— Внучка мельника! — обернулся с ужасом и одновременно с нескрываемым облегчением Кулак, и почти сразу из-за лишившегося плетня дома, и из-за соседнего дома, и откуда-то с другого конца села начал раздаваться женский вой.

Лук сполз с телеги. На противоположной стороне улицы стояла лошадь, а на траве у ее ног сидел светловолосый голубоглазый воин. Лук смотрел на него одно мгновение и за это мгновение успел различить и плащ хиланского стражника, и меч стражи на поясе, и походную суму на крупе коня, и зажатый в руке подшлемник и понял, что этого воина он видел. И не только когда тот преследовал на тракте Ваппиджу. Был этот воин и на водяной ярмарке. В первый же день выступления труппы Куранта стоял в толпе с молодой красивой женщиной, держал на плечах ребенка, мальчика лет трех. Потом передал паренька женщине, наверное жене, и вышел сразиться с Луком. Хорошо сражался, не сразу, но проиграл, да и Лук не хотел огорчать ребенка неудачей отца, даже чуть не поддался пару раз, делал вид, что ронял меч, но все-таки выиграл. И то сказать, честность прежде всего. Не этому ли учил его Курант? А воин этот даже не огорчился. С уважением похлопал Лука по плечу, положил в плошку полновесный хиланский медяк и пошел к жене, тем более что сынок его уже махал руками, и жена его звала. Как же она его звала? Как звала? Ну точно, Тарп.

Тарп смотрел на собственные пыльные сапоги.

«Зеленые глаза», — вспомнил Лук… прижал ладонь ко лбу и повел ее вниз, от бровей, давя на глазные яблоки, на скулы, сплющивая нос, словно мог вот теперь, в секунду, поменять и цвет глаз, и черты лица, и вообще все. Впрочем, что он, шрама на лбу нет, волос черный, от самодовольной физиономии юного циркача только зеленые глаза и остались. А какие бы он хотел, чтобы они теперь были? Голубые, черные, коричневые? Как у Неги. Словно ядра лесного ореха, если уронить их в масло. Темные, блестящие, глубокие. Лук закрыл глаза и представил, что это она стоит, замотанная в паутину, а его рвут на части, выгрызают ему со спины сердце, и он чувствует боль, но смотрит на нее и ждет, когда и она почувствует его боль или хотя бы поймет, что ему больно. Он прикрыл веки и представил, что там, под кожей, у него два ореха в масле. Два ореха. Без скорлупы. Вышелушенные кем-то.

Глаза засаднило. Лук вспомнил вдруг рассказ Куранта, представил мертвеца с вырванными у того глазами, вздрогнул и повернулся к Кулаку, который сидел на дороге и зачем-то пересыпал из ладони в ладонь пыль.

— Кто лошадей в деревне продает?

Он произнес это тем самым тоном, которым еще недавно разговаривали с ним самим — «Отдай нож», но Кулак услышал. Услышал, но не понял. Посмотрел на Лука, потер глаза, забросил их пылью, встал на четвереньки, мотая головой, потом на колени, пока наконец не проморгался.

— Что у тебя с глазами, парень?

— Вот они, — провел по лицу Лук.

— Нет! — погрозил ему пальцем Кулак, вскочил на ноги, запрыгнул на телегу, ударил вожжами по спинам лошадок и погнал, погнал их дальше по улице, едва не переехав убитой уцелевшую руку.

Лук посмотрел на Тарпа, который продолжал рассматривать собственные сапоги, и двинулся следом за Кулаком.

Улица оставалась пустынной, но вой за домами был все громче, словно кто-то видел дымящиеся линии, видел труп, но не решался подойти к нему. Через десяток домов Лук догнал телегу Кулака. Селянин, а с ним и двое молодых людей — девчушка и парень, уменьшенные копии собственного отца, разве что без усов, — помогали разгружать телегу. Лук поклонился в спину попутчику и пошел дальше. До конца деревни оставалось полтора десятка домов с каждой стороны улицы, затем высилась бревенчатая громадина трактира, за ней на пригорке вяло шевелила крыльями мельница, а напротив нее стоял вросший в землю оплот. Из-за железной двери выходили люди. Их было много, испуганные лица покрывал пот, и каждый, кто оказывался снаружи, жадно вдыхал воздух и смотрел на небо. Каждый смотрел на небо.

— Эй, любезный, — окликнул Лука белоголовый старичок. — Ну как там? Убрался этот урод или нет? Поймал кого или нет? Пагуба будет или не будет?

— Позже, — показал на небо Лук. — Чуть позже.