Охота Полуночника - Ричард Зимлер

— Тебе это удалось. И я вовсе не поэтому хотел поговорить с тобой сегодня. Я всегда буду благодарен тебе за мое счастливое детство. — Я встал, подошел к камину и поворошил угли. — Мама, если я не вернусь, ты должна… ты должна…

— Если ты не вернешься? — перебила она. — Что это значит?

— Я не могу предвидеть будущее. Я не знаю, при каких обстоятельствах Полуночника удерживают в рабстве. Если я не смогу купить его, мне придется его выкрасть. Так или иначе, но он будет на свободе. Иначе я не смогу жить дальше.

— Но ведь ты сможешь выкупить его, разве нет?

— А если хозяин не пожелает его продать?

— Тогда предложи больше денег. Я дам тебе столько денег, сколько потребуется. У меня должно быть… у меня должно быть три или четыре сотни фунтов, которые я могу отдать тебе. Это все для Полуночника. А если потребуется еще, я продам свои драгоценности и все, что у меня есть.

Я сел рядом с ней.

— Мама, если я все же не вернусь, позаботься о девочках. Иначе я не смогу уехать.

— Джон, это нелепо.

— Скажи, что ты обещаешь позаботиться о девочках, если я не вернусь.

— Хорошо, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Я клянусь растить и оберегать их.

В первый раз за много лет я поцеловал ее в губы.

— Спасибо тебе.

Мы долго сидели молча, и я поддался слабости и положил голову ей на колени. Она гладила меня по голове. Я почти уснул, и тут она прошептала:

— Я открою тебе свою тайну, но ты никогда не расскажешь этого девочкам или Фионе. Не смей рассказывать никому.

Глаза мои были закрыты, и я уплывал куда-то.

— Даю слово, — шепнул я в ответ.

— Твой отец часто уезжал вверх по реке, ты, наверное, помнишь это. — Она положила руку мне на грудь. — Во время одной из этих отлучек Полуночник и я… мы… мы…

— Вы полюбили друг друга, — произнес я, не открывая глаз. Я понимал, что это поможет ей рассказать правду.

— Нет-нет. Все не так. Я очень увлеклась им — это верно. И он мной увлекся. Но мы не любили друг друга, все не так, как ты думаешь. Но дело даже не в этом. Джон, я была по уши влюблена в твоего отца, и ничего не изменилось. Я заверяю тебя, все было по-прежнему. Но при этом мне было необходимо прикасаться к Полуночнику. Я была молода и глупа, и мысль о том, что я вдруг умру, не познав его, была для меня непереносимой. Это казалось мне жизненно важным. Есть в этом хоть какой-нибудь смысл?

— Да.

— Через неделю мы решили прекратить то, чем занимались, и больше никогда об этом не заговаривать. Мы стали ближе друг к другу, и больше не требовалось воплощать в жизнь наши желания. Но Джеймс узнал о том, что произошло.

Мне очень хотелось спросить ее о беременности, но я не мог себя заставить.

— Джеймс почувствовал, что между нами двумя что-то изменилось — я имею в виду, между твоим отцом и мной. Я признала, что так и есть, но не упоминала о Полуночнике. К великому удивлению твоего отца, я сказала, что изменилось одно — я стала счастливее в браке, чем была раньше! И это было правдой, потому что близость с Полуночником только подтвердила, как сильно я хочу продолжать жизнь с твоим отцом! Но он обвинил меня в тайном флирте. Он говорил о мужчинах по соседству, о сеньоре Самюэле — кровельщике, и даже о Бенджамине! И тут я совершила роковую ошибку — рассказала ему правду. Я заверила его, что все кончилось и что все это было так незначительно по сравнению с нашим браком. Не странно ли это, сын — истина перевернула всю мою жизнь? Если бы я правдоподобно солгала, я бы по-прежнему жила в Порту, и отец твой был бы жив. Полуночник, вероятно, жил бы в нашем доме и занимался бы с Бенджамином этой их странной магией. Но я не могла больше лгать ему. Я обожала его — так же, как обожала тебя. Джеймс впал в бешенство и угрожал убить меня. Я рассчитывала, что его привязанность ко мне сумеет преодолеть его горячее чувство собственного достоинства. Через одну-две недели я поверила в то, что его возвышенная натура в самом деле победила. К тому времени, как Джеймс с Полуночником отправился в Англию, он еще переживал, но уже успокаивался. Он был добр и нежен и со мной, и с тобой, как ты, наверное, и сам помнишь.

Я вспомнил, как обнаружил его в ту последнюю ночь в Порту плачущим.

— Он и Полуночника обвинил в неподобающем поведении, — добавила мама. — И все же считал, что ответственность за произошедшее лежит на мне. Может, он был прав.

Неожиданно она ахнула. Я сел.

— О, Джон, какой я была идиоткой! Теперь я отчетливо понимаю, что он все это время планировал предать Полуночника! Именно это и вернуло ему спокойствие. Вовсе не любовь ко мне. Это… это…

Она стиснула руками щеки и закрыла глаза. Собрав все свое самообладание, она сказала:

— Когда Джеймс вернулся без Полуночника, я винила его, это правда. И заметила, что он так и не простил меня. Я обнаружила это почти сразу же. Мы перестали быть прежними — и уж кто, как не ты, знает это. Мы постоянно обвиняли друг друга во всем. Он отдалился от меня. А я… Я была эгоистична, так эгоистична. Я скрывала свою любовь к нему. Я сожалею об этом больше, чем ты можешь себе представить. Но до сегодняшнего вечера, пока ты не показал мне эти письма, я верила, что в нашей несчастливой жизни виноваты Полуночник и я. Но теперь… теперь я понимаю, что поступок твоего отца отнял у нас последнюю возможность быть счастливыми. До чего невыносимой стала его жизнь после того, как он продал Полуночника в рабство! О, Джеймс, мы совершили столько ошибок…

Она начала всхлипывать.

— Ты и представить себе не можешь, какой виновной чувствовала я себя все эти годы, — простонала она. — Прости меня. Прости меня, Джон. Пожалуйста… Без твоего прощения я не смогу жить дальше.

Я сел и поцеловал ее в макушку.

— Теперь моя очередь умолять, — прошептала она. — Мне необходимо услышать, что ты прощаешь меня. Мне необходимо услышать эти слова.

— Я прощаю тебя, мама. И я люблю тебя. Плохие времена прошли, навсегда.

— Нет, Джон. Полуночник в рабстве! И пока он там, ничто не закончилось. Даже для твоего отца, хотя он в могиле почти пятнадцать лет.

Я надеялся, что признания матери дадут мне чувство завершенности или хотя бы понимания того, из-за чего наша семья распалась. Вместо этого я почувствовал себя отчаянно недолговечным. Как следствие, я настоял на том, чтобы проводить каждую минуту трех последующих дней с дочерьми, и сделал серьезную ошибку; находясь в такой близости, мы ссорились буквально из-за всего: из-за их желания непременно отхлебнуть моего пива, из-за того, стоит ли надевать теплый капор в холодный дождь…

За три дня до того, как карета увезла меня в Портсмут, эта лихорадочная тревога прекратилась. Я велел девочкам сесть на диван и спросил, есть ли у них вопросы об их матери, на которые я должен ответить до своего отъезда. Их молчание привело меня в бешенство; я расценил его, как оскорбление памяти Франциски.