Честь самурая - Эйдзи Ёсикава

Нобунага бил посохом в землю и кричал:

— Воины Токугавы ворвались в неприятельский лагерь. Нельзя оставлять их там без поддержки! Эй, кто-нибудь, поспешите на выручку князю Иэясу!

Но у воинов и справа, и слева уже не осталось на это сил, и Нобунага взывал к ним тщетно. Вдруг из прибрежных зарослей вырвался отряд и бросился в реку, взметнув тучи брызг.

Хидэёси, хоть и не слышал слов Нобунаги, оценил положение точно так же. Нобунага увидел знамя полка под командованием Хидэёси и с облегчением подумал: «Вот хорошо! Хидэёси меня услышал!»

Стерев перчаткой пот со лба, Нобунага сказал оруженосцам:

— Настало решающее мгновение. Идите на реку и делайте все, что в ваших силах.

Ранмару и остальные — включая самых юных — помчались навстречу врагу, торопясь опередить один другого. Окруженное противником войско Токугавы попало в безнадежное положение, но в этих кровавых шахматах упрямый Иэясу оказался фигурой, попавшей на жизненно важную клетку.

«Нобунага не позволит себе потерять эту фигуру», — уверял себя Иэясу. Вслед за полком Хидэёси на помощь Иэясу выступил полк Иттэцу. Наконец собрались с силами и люди Икэды Сёню. Внезапно в ходе битвы наступил перелом, и войска Оды начали побеждать почти повсюду. Войско Асакуры Кагэтакэ отступило более чем на три ри, а войско Асаи Нагамасы спешно укрылось в крепости Одани.

С этого часа бой превратился в преследование. Войску Асакуры пришлось подняться на гору Оёсэ, а войско Асаи не смело высунуться из крепости Одани. Нобунага добивал поверженного противника на протяжении двух дней, а на третий увел свои полки в Гифу. Он пронесся по стране стремительно, подобно кукушке, какие летают ночами над рекой Анэ, омывающей ныне тела воинов, павших на ее берегах.

Великими людьми становятся не только в силу природной одаренности. Этого мало. Необходимо стечение обстоятельств, которое позволило бы способностям раскрыться. Иногда эту роль играют тяжкие условия жизни, настолько тяжкие, что кого-нибудь другого они бы непременно извели. И когда враждебные обстоятельства принимают все мыслимые и немыслимые формы, то проявляясь, то становясь невидимыми, и объединяются, чтобы причинить все возможные неприятности, тогда-то и проходит человек истинное испытание на величие.

После битвы на реке Анэ Нобунага возвратился домой так быстро, что командиры его полков с тревогой спрашивали друг у друга, уж не стряслось ли что-нибудь в Гифу. Оно и понятно: ведь полевые командиры редко бывают искушены в стратегических тонкостях. По всему войску прошел слух, будто Хидэёси отчаянно настаивал на немедленном штурме крепости Одани, главной цитадели клана Асаи, с тем, чтобы покончить с ним раз и навсегда. Однако князь Нобунага на это не пошел и в ответ на все настояния назначил Хидэёси комендантом второй по значению вражеской крепости Ёкояма, оставленной неприятелем без боя, а сам вернулся в Гифу.

Но не только простые воины и их командиры не понимали подоплеки неожиданного решения Нобунаги немедленно возвратиться в Гифу. Подлинные намерения князя оставались загадкой даже для его ближайшего окружения. Кое о чем догадывался лишь Иэясу, никогда не сводивший с Нобунаги бесстрастного взгляда, — он смотрел на старшего друга не пристально, но и не отстраненно, не взволнованно, но и не равнодушно.

В тот день, когда Нобунага вернулся в Гифу, Иэясу отправился к себе в Хамамацу. На обратном пути он сказал своим приближенным:

— Сбросив окровавленные доспехи, Нобунага тотчас переоденется в столичное платье и во весь опор помчится в Киото. Его дух подобен неукротимому молодому скакуну.

И впрямь, все произошло именно так. К тому времени, как Иэясу прибыл в Хамамацу, Нобунага был уже на пути в Киото. Не то чтобы в столице за время его отсутствия что-то стряслось. Нобунага опасался незримых, неосязаемых напастей.

Наконец Нобунага посвятил Хидэёси в свои замыслы:

— Как тебе кажется, чего я сейчас больше всего опасаюсь? Не удивлюсь, если ты уже догадался.

Хидэёси, склонив голову набок, ответил:

— Что ж, ладно. Это не клан Такэда из Каи, который только и ждет удобного мгновения, чтобы ударить нам в спину. И это не кланы Асаи и Асакура. Можно было бы опасаться князя Иэясу, но он умный человек, а значит, не предпримет ничего безрассудного, и опасаться его, выходит, не стоит. Мацунага и Миёси склонны, подобно мухам, охотиться за мертвечиной, а в стране полно гнили, способной привлечь их внимание. Единственным врагом, которого стоит опасаться, остаются монахи-воины из Хонгандзи, но они вряд ли способны причинить моему господину серьезные беспокойства. Исключив все эти возможности, оставляем одну-единственную. А вернее, одного-единственного человека.

— Кого же? Назови его имя!

— Он не друг и не враг. Вам необходимо выказывать ему свое уважение, но если вы переусердствуете в этом занятии, то попадете в ловушку. Он двуличный призрак. Небо, я впал в неподобающую дерзость! Так что ж, мой господин, разве мы говорим не о сёгуне?

— Верно. Но никому об этом ни слова.

Нобунага и впрямь изрядно опасался человека, который не был ему ни врагом, ни другом: сёгуна Ёсиаки.

Ёсиаки пролил слезы благодарности в ответ на все деяния, совершенные в его интересах Нобунагой, и даже назвал его своим вторым отцом. Так почему же его следовало опасаться? Потому что двуличие коренится именно там, где его менее всего ожидаешь найти. Ёсиаки и Нобунага были разительно непохожи друг на друга складом характера, они получили разное образование и почитали едва ли не прямо противоположные ценности. Пока Нобунага играл роль спасителя Ёсиаки, тот почитал его своим благодетелем. Но стоило сёгуну упрочиться на своем месте, как на смену благодарности пришло недоброжелательство.

— Эта деревенщина мне просто противна.

Такие слова применительно к Нобунаге позволял себе нынче Ёсиаки. Он стал избегать встреч с Нобунагой и завидовать его власти и влиянию, которые, как казалось сёгуну, превосходили его собственные. Однако ему не хватало отваги бросить Нобунаге вызов и вступить с ним в схватку. Ёсиаки вообще не умел действовать в открытую, предпочитая закулисные козни и интриги. В этом отношении он являл собой полную противоположность Нобунаге. И добром такое противостояние кончиться, конечно, не могло.

В потаенной комнате в глубине дворца Нидзё сёгун принял посланца от монахов-воинов из Хонгандзи.

— Настоятелю Кэннё тоже не по душе беспримерное своеволие и жестокость Нобунаги? Что ж, в том нет ничего удивительного.

Прежде чем удалиться, посланец предостерег:

— Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы содержание нашей беседы осталось в полной тайне. Наряду с этим, возможно, стоило бы послать секретные сообщения в Каи, а также кланам Асаи и Асакура, чтобы решающий час они встретили во всеоружии.

В тот же самый день в другой части дворца Нобунага ждал Ёсиаки, чтобы известить его о своем прибытии в столицу. Ёсиаки собрался с духом, напустил на себя невинный вид и вышел в зал приветствовать Нобунагу.

— Я слышал, что сражение на реке Анэ закончилось вашей блистательной победой. Вы еще раз доказали свое полководческое искусство. Мои поздравления! Это и впрямь счастливый час для нас всех.

В ответ на явную лесть Нобунага, горько усмехаясь, возразил не без сарказма:

— Нет-нет! Лишь благодаря помощи и поддержке вашего превосходительства мы смогли сражаться так стойко. Мы ведь понимали, к каким страшным последствиям может привести наше поражение.

Ёсиаки зарделся, как женщина:

— Вам не стоило так беспокоиться. Порядок в столице мы, как видите, поддержать сумели. Или вам донесли о чем-то ином? Почему после достославной победы вы прибыли столь поспешно?

— Все в порядке. Я прибыл сюда всего лишь для того, чтобы принести свои поздравления в связи с завершением восстановительных работ в императорском дворце, присмотреть за государственными делами и, разумеется, осведомиться о здоровье вашего превосходительства.

— Вот как? — Ёсиаки несколько повеселел. — Что ж, можете сами убедиться в том, что я здоров, государственные дела — в полном порядке, и вообще — все прекрасно. Вам совершенно незачем тревожиться и обременять себя столь частыми наездами в столицу. А теперь позвольте мне задать пир в вашу честь и принести вам свои поздравления по случаю великолепной победы в подобающей ей торжественной обстановке.

— Мне придется отказаться от этого, ваше превосходительство. Я ведь до сих пор не поблагодарил своих командиров и воинов. Поэтому я просто не имею права присутствовать на пиру, заданном исключительно в мою честь. Давайте, ваше превосходительство, отложим это до тех пор, когда я снова прибуду сюда и отдам себя в ваше полное распоряжение.

С этими словами он простился с сёгуном и ушел. Воротясь к себе, он обнаружил, что его уже дожидается с донесением Акэти Мицухидэ.