Семья Тибо (Том 1) - Роже дю Гар

- А твоя мать?

- Мать? Она жива. И при каждой нашей встрече я нахожу, что она все молодеет. Впрочем, она ведет такой образ жизни... - И добавила невозмутимо: - Ее держат в Убежище святой Анны.

- В убежище для?..

- Как, разве я тебе не рассказывала? - Она улыбнулась, будто прося извинения, и с готовностью продолжала: - Она уже там безвылазно семнадцать лет. Я-то ее еле помню. Сам понимаешь, мне только минуло девять! Веселая она, ничего, видно, у нее не болит, все поет... У нас в роду все крепкие... Вода закипела.

Он бросился к спиртовке и, заварив чай, наклонился над туалетным столиком, прикрыл рукой бороду и все пытался вообразить, какой же станет у него физиономия, если он обреет ее? Нет, не стоит! Ему нравилась эта темная густая оторочка, закрывающая подбородок. Так гораздо значительнее становились и его светлый прямоугольно очерченный лоб, и изгиб бровей, и взгляд! К тому же он подсознательно, как постыдного признания, боялся выставлять напоказ свой рот.

Рашель села, выпила чаю, закурила и снова раскинулась на постели.

- Поди ко мне. Ты что там смотришь букой?

И вот он уже радостно прильнул к ней, заглянул ей в лицо. От ее распущенных волос шел аромат, которым благоухал теплый воздух в алькове, аромат и возбуждающий и нежный, стойкий и чуточку приторный, аромат, которого он подчас жаждал, а подчас и опасался, потому что, когда ему случалось слишком долго дышать им, он пропитывался этим запахом до самого нутра.

- Что с тобой? - произнесла она.

- Просто рассматриваю тебя.

- Котик ты мой...

Но вот Антуан оторвал губы от ее губ и снова наклонился над ней: любопытным взглядом впивался он в глаза Рашели.

- Да что ты так всматриваешься?

- Хочу рассмотреть твои глаза.

- А разве это так трудно?

- Трудно - мешают твои ресницы. Застилают их золотистой дымкой. Поэтому-то и лицо у тебя...

- Какое же?..

- Загадочное.

Пожав плечами, она заметила:

- Глаза у меня голубые.

- Ты уверена?

- Голубые с серебряным отливом.

- Ничего подобного, - возразил он, и снова его губы прильнули к губам Рашели, и сейчас же он шутливо отпрянул. - То серые, то бурые - вот какие у тебя глаза. Цвет у них мутный, неопределенный.

- Благодарю.

Она хохотала и вращала глазами - то в одну, то в другую сторону.

А он все смотрел на нее и думал: "Всего лишь две недели... А мне кажется, будто мы вместе уже несколько месяцев. И все же я не мог бы сказать, какого цвета у нее глаза. И о жизни ее я ничего не знаю. Без меня прожито двадцать шесть лет в каком-то совсем чуждом мне мире. Прожито, а значит, наполнено событиями, испытаниями. И к тому же событиями таинственными, я только исподволь начинаю открывать их для себя..."

Он и себе самому не признавался, как радуют его все эти открытия. Ну а ей тем более и вида не показывал; впрочем, он никогда ничего у нее не выведывал. Она сама все охотно выбалтывала. Он слушал, раздумывал, сопоставлял подробности, даты, старался постичь суть и, главное, изумлялся, беспрестанно изумлялся, хоть ничем этого не выдавал. Был замкнут? Да нет. Просто уже давно у него выработалась манера держаться с людьми так, будто он видит их насквозь! Он воспитал в себе привычку расспрашивать только больных - никого больше. Любопытство, удивление принадлежало к числу тех чувств, которые, как подсказывало ему самолюбие, лучше всего утаишь, прикидываясь всепонимающим и чутким.

- Сегодня ты на меня все смотришь так, будто видишь впервые, - заметила она. - Перестань, слышишь?

Она сердилась. Закрыла глаза - спряталась от этого немого допроса. Он попробовал было поднять ей пальцами веки.

- Ну нет, довольно! Баста! Больше не позволю тебе выслеживать взглядом мой взгляд, - отрезала она и прикрыла глаза оголенной, согнутой в локте рукой.

- Вот оно что, хочешь утаить от меня что-то заветное, маленький мой сфинкс?

И он осыпал поцелуями от плеча до запястья дивную белоснежную руку.

"Скрытная ли она? - спросил он себя. - Да нет... Есть в ней какая-то сдержанность, но это не скрытность. Напротив, она любит порассказать о себе и даже день ото дня становится все откровенней. Оттого что любит меня, решил он. - Оттого что любит!"

Она обвила его шею руками, притянула к себе, прижалась лицом к его лицу и вдруг сказала без улыбки:

- А знаешь, ведь так оно и есть: человек и не представляет себе, что может выдать один лишь его взгляд!

Она умолкла. И он услышал тот негромкий гортанный смешок, который часто вырывался у нее, когда она вспоминала прошлое.

- Да вот, помнится мне, как по взгляду, самому обычному взгляду, я проникла в тайну человека, с которым жила долгие месяцы. Дело было в ресторане, за столиком. В Бордо. Сидели мы друг против друга. Болтали. И оба смотрели то на тарелку, то в лицо друг другу, то бегло оглядывали зал. И вдруг, - никогда мне этого не забыть, - я на какую-то долю секунды перехватила его взгляд, направленный куда-то за мою спину и выражавший такую... Это так меня поразило, что я вмиг невольно обернулась, хотела увидеть...

- И что же?

- А то, что я просто хотела тебе сказать: своих взглядов следует остерегаться, - отвечала она уже совсем иным тоном.

Антуан чуть не поддался искушению и не стал допытываться: "Что же за тайна?" Но не решился. Он до крайности боялся, что может показаться наивным, если начнет задавать пустые вопросы; два-три раза он уже пытался завязать с ней откровенный разговор, но Рашель только смотрела на него - удивлялась, забавлялась, хохотала, и ее насмешливая гримаска глубоко уязвляла его.

Вот почему он промолчал. Зато заговорила она:

- Вспомнишь прошлое, и тоска разбирает... Поцелуй меня. Еще раз. Крепче.

Однако ж мысль о прошлом ее не оставляла, потому что она добавила:

- Впрочем, вот что: я сказала "его тайну", а надо бы сказать "одну из его тайн". Да, в душу этому простачку никогда не влезешь.

И то ли желая избавиться от воспоминаний, то ли - от безмолвных вопросов Антуана, она повернулась на бок, так медленно и плавно извиваясь всем телом, что казалось, будто оно у нее кольчатое.

- Ну и гибкая же ты, - заметил он, нежно гладя ее, как ласкают чистокровную лошадь.

- Да неужели? А известно ли вам, что я десять лет училась в балетной школе при театре Оперы?

- Ты? В Париже?

- Именно так, сударь. Даже была примадонной, когда бросила сцену.

- И давно бросила?

- Уже шесть лет.

- А почему?

- Ноги подвели.

На миг ее лицо затуманилось.

- Ну а потом мне чуть было не довелось стать наездницей, - продолжала она без передышки. - В одном цирке. Удивлен?

- Ничуть, - отвечал он спокойно. - А в каком же цирке?

- Да так, не во Франции. Попала в большую международную труппу, - в те времена Гирш таскал ее на гастроли по всему свету. Знаешь, тот самый Гирш, мой знакомый, о котором я тебе уже рассказывала, сейчас он обретается в Египетском Судане. Хотелось ему поживиться на моих способностях, да я на это не пошла!

И, болтая, она развлечения ради сгибала в колене и выпрямляла то одну, то другую ногу - движения были быстры и отработанны, как у гимнаста.

- Он так решил, - продолжала она, - потому что еще прежде, в Нейи, заставил меня немного научиться вольтижировке. Вот что я обожала! Лошади у нас были - прелесть! И уж своего мы, разумеется, не упускали, наскакались вволю.

- Значит, вы жили в Нейи?

- Я-то нет. Он там жил. Содержал в Нейи манеж. Лошади всегда были его страстью. И моей тоже. И твоей?

- Ездить верхом немного умею, - сказал он, приосаниваясь. - Только поездить все случая не было. Да и времени.

- Ну, у меня-то случаев было хоть отбавляй! И сногсшибательных! Как-то из седла не вылезала три недели с лишком.

- Где же?

- В Марокко, в самой глуши.

- Ты бывала в Марокко?

- Дважды. Гирш поставлял подержанные винтовки южным племенам. Прямо военная экспедиция! Однажды на наш дуар67 напали по-настоящему. Бой вели всю ночь и весь день... Впрочем, нет, ночь напролет, в кромешной темноте вот жутко-то было! - и все следующее утро. Ночью они нападают редко. Они убили семнадцать наших носильщиков и ранили тридцать с гаком. Только начнут стрелять, я бросалась на землю между ящиками. Но и я получила на орехи...

- На орехи?

- Ну да, - засмеялась она. - Пустяки, ссадина.

И она показала на рубец, затянутый шелковистой кожей, под ребрами, у изгиба талии.

- Почему же ты мне сказала, будто выпала из автомобиля? - строго спросил Антуан.

- Ну, это ведь было в нашу первую встречу, - отвечала она, передернув плечами. - Ты бы, пожалуй, подумал, что я перед тобой рисуюсь.

Воцарилось молчание.

"Так, значит, она может мне и солгать?" - подумал Антуан.

Взгляд Рашели стал задумчивым, но вот ее глаза снова сверкнули, в них вспыхнуло пламя ненависти и почти сразу погасло.