Носорог для Папы Римского - Лоуренс Норфолк

Завтра под позднеиюльским солнцем три дюжины ломовых лошадей и быков побредут нестройной колонной, исходя пóтом и покрываясь пеной. По бокам колонны поедут верховые. Жители Романьи прекратят работу и преклонят колени на обочине, ожидая его благословения. И он его, разумеется, даст. Если повезет, то к ночи они доберутся до охотничьего дома у Ла-Мальяны.

Неуклюжие узлы закрепляются при помощи истертых веревок и молитв: его имущество готовится к перемещению. Это уже заняло большую часть дня и, конечно, продолжится за полночь. Когда же он умрет, его апартаменты разграбят ровно за десять минут.

Появляются двое, ухватившиеся за ствол небольшой пушки с обеих его сторон. Когда они проходят перед красным пламенем костров, их силуэты наводят на мысль о крабах, сцепившихся в замедленной и беспорядочной схватке. Пушка будет служить для оповещения о тех или иных событиях. Например, если ему случится убить оленя. К человеку, безмолвно стоящему позади него, он испытывает смешанные чувства — тот нужен ему, но внушает отвращение. Сейчас человек безучастно наблюдает. Или тоже смутно взволнован? Кастрюли и дрова. О чем думают крабы, расчленяя друг друга? Пушка прислонена к стене и там оставлена.

— Вы понимаете, зачем я вас вызвал? — спрашивает Лев, по-прежнему глядя в окно.

— Они здесь.

Лев кивает.

— Где именно? Все можно уладить этой же ночью.

В самом деле — где? Их видели в Борго, один из bancherotti упоминал об «огромном недотепе» и его товарище. Обрывки подобной информации поступали и от осведомителей Лено с виа делле Боттеге-Оскуре. В самом ли деле это они? Диего, по словам Лено, точнее, одного из людей Лено, узнал их, но ничего другого не предпринял. Что ровным счетом ничего не доказывает, ведь Диего не может не знать, что за ним наблюдают. Он ревностно относится к своим обязанностям, постоянен в своих привычках… Он не раскрывается перед своими подчиненными… (Или ему не в чем раскрываться?) Две недели назад он взял женщину, которая приходит к нему по ночам… Если бы Диего знал, где их можно найти, он бы их избегал — как собака, уводящая в сторону своего охотника. Он говорит обо всем этом своему посетителю, затем поворачивается к нему.

Перед ним предстает широкое гладкое лицо. Улыбка, никогда не вырывающаяся на поверхность, таится в очертаниях рта Руфо.

— Я начну с таверн здесь и вокруг церкви Санта-Катерина, — говорит тот. — А затем нанесу визит некоему торговцу, с которым мы оба знакомы. Я уверен, что он будет счастлив возобновить наши старые связи.

— Да, да, — бормочет Лев.

Кожа у Руфо словно восковая, выражение его лица не меняется. Сшитое со вкусом пышное облачение смутно дисгармонирует с тем, что Льву о нем известно. В Ферраре, сообщил ему Гиберти, именно Руфо пытал герцога.

— Гиберти все для вас здесь устроил. Если у вас появятся новости, то до Ла-Мальяны рукой подать.

— Я знаю их в лицо, — говорит Руфо.

Хвастовство? Угроза?

— Да, и дон Диего — тоже, — парирует Лев.

Они смотрят друг на друга. Когда Руфо откланивается и отступает, он опять поворачивается к окну.

Потрескивание костров, топот ног, скрип поклажи и ворчание усталых людей смешиваются внизу и эхом доносятся со двора. Там стоят три женщины с факелами. Несколько телег все еще пусты. Покинуть Рим, где есть Руфо, он будет только рад. До него доносится негромкий трубный звук, и он задерживает взгляд на слугах во дворе, пока не понимает, что те не могут слышать этого звука. Из садов позади дворца — вот откуда исходит слабое гудение. Ганнону опять нехорошо.

Все дело в жаре, говорит ему смотритель. Может, здесь слишком жарко для слона? Или нет? В послеполуденный зной Ганнон валяется в выкопанном для него бассейне у восточной оконечности сада, — теперь здесь все провоняло слоновьими фекалиями. Его шкуру собираются умягчить ланолином. Лев думает об одиночестве зверя и тешится фантазией о том, что они вполне могли бы поменяться ролями. Изогнутые серые слоновьи хоботы указывают на него, семенящего то туда, то сюда, и мягко трубят на слоновьем языке: Гляньте-ка, Папа. Посмотрите на его смешную шляпу. А теперь обратите внимание: он служит мессу за упокой души тех, кто скоро умрет. Видите, какой он дурной человек, неудивительно, что собственные экскременты доставляют ему больше страданий, чем расплавленный свинец…

Руфо разделается с ними, и со всем этим делом будет покончено.

Теперь слуги во дворе снуют между разными входами и телегами, перенося большие решетчатые ящики. Он осознает, что все время ждал появления этих ящиков, точнее, их содержимого. Ящики укладывают штабелями перед двумя незагруженными телегами и там оставляют. Несколько минут люди слоняются без дела, затем по двое, по трое исчезают в окружающих строениях. Тявкающий хаос лап и языков, которого он полубессознательно ожидал, возникнет не сейчас, но, как это бывает всегда, утром. Он сбит с толку, вот в чем дело. И этим объясняются многие его мелкие ошибки. Собак будут грузить утром.

Он не был похож на человека, имеющего что продать.

— Речь не о шерсти, собственно. Это лишь обещание, что шерсть будет потом, — объяснил торговец.

Диего кивнул, прислушиваясь к слабым ноткам раздражения, которые периодически набухали в голосе его собеседника, замечались им и подавлялись, а затем набухали снова. Лошадь того, приземистая и ширококостная, была, судя по ее голове, с примесью низкорослой испанской породы. Он вспомнил смуглых людей, перегонявших небольшие стада горных пони из Сьерра-де-Сегура на ярмарки, проводившиеся возле Лорки и Мурсии. Спина у лошади купца была такой же покатой, как у тех пони. Лошадь терпеливо стояла снаружи, пока они разговаривали, укрывшись в тени конюшни. Обычно с этими людьми общался дон Антонио, выуживая у них обрывки сведений, которые те собирали, следуя из Венеции в Геную, а затем из Генуи в Рим через Флоренцию. В ответ он снабжал их рекомендациями и (почти бесполезными) паспортами для Неаполитанского королевства. Обычно они требовали встречи с послом. Этот же спросил об Антонио, назвав его имя, как будто зная, что путь к дону Херонимо неизбежно проходит через его секретаря.

— Его здесь нет, — ответил Диего.

Торговец шерстью вздохнул.

Дон Антонио был в Остии. Починка корабля и выплата долгов кредиторам капитана должны были задержать его там на большую часть недели. Сам же Вич уехал без эскорта всего за несколько минут до прибытия купца, не сказав, куда отправляется: значит, к любовнице. Солнце почти уже заходило. Стоявший перед ним человек был покрыт пылью и струйками пота, однако возможности подождать до следующего утра у него не было. На изысканно-старомодном испанском он говорил о состоянии дорог, пролегавших через Романью, о своих делах в Италии, связанных с продажей английской шерсти итальянским портным. Он был своего рода посредником.

— Меня зовут дон Альваро Уртадо из Айямонте, — сказал он во второй раз. — Возможно, нынче вечером вам удастся замолвить обо мне слово дону Херонимо.

Он продолжал говорить, через каждые несколько минут возвращаясь к своей просьбе и не воспринимая наблюдательное молчание дона Диего как отказ или согласие. Он был не настолько глуп, чтобы прибегать к угрозам или лести, а Диего — не настолько глуп, чтобы расспрашивать о сведениях, столь важных, что они так и норовили прорваться сквозь ширму неисчерпаемого терпения «торговца». Двор едва ощутимо остывал, и из открытой конюшни шел теплый воздух, насыщенный запахами сена и лошадей.

Наконец Диего сказал:

— Если я сумею сегодня вечером переговорить с доном Херонимо, то где вас разыскивать?

Торговец назвал постоялый двор и заверил, что будет к их услугам в любое время.

— Скажу привратникам, чтобы разбудили меня.

— Заодно заплатите им, — посоветовал Диего.

Торговец ухмыльнулся в знак согласия, затем попрощался. Диего смотрел, как он садится верхом на свою лошадь и медленно выезжает со двора, а сам уже обдумывал, в какой момент будет наименее несвоевременно вытащить посла из постели Фьяметты. Чем позже, тем лучше, решил он. Уж лучше нарушить сон, чем соитие. Он услышал, что лошадь его недавнего собеседника перешла на ленивую рысь. Никакой ты не торговец шерстью, подумал он.

Мысленно он последовал за лошадью и ее седоком по улице. Вскоре они минуют полузаброшенную таверну, на почти стертой вывеске которой сохранились следы красок — некогда там виднелся лев со скипетром в лапах. Пользуясь преимуществами занятой им позиции, человек, сидящий на диване у окна, аккуратно опишет, как выглядят лошадь и всадник, отметит время их появления и убытия. Иногда там сидел невысокий малый с резкими чертами лица, иногда — другой, потолще, краснолицый и страдавший одышкой. Порой их заменял еще кто-то, но на посту круглосуточно был часовой. По ночам он ходил вокруг палаццо, загадочным образом не привлекая внимания стражи.