Гражданская война в России: Записки белого партизана - Андрей Шкуро

Первая более или менее значительная размолвка с Бычем у меня произошла в связи именно с этой особенностью его закулисного советчика — Бескровного.

В конце января 1918 г. мною был разослан телеграфный циркуляр всем атаманам станиц, прилегающих к Черноморско-Кубанской железной дороге, чтобы они организовали охрану железнодорожных станций, осмотр всех пребывающих и отъезжающих в целях ареста подозрительных лиц и отбирания оружия и передач его правительственным войскам. Точность исполнения возлагалась на личную ответственность станичных атаманов и сопровождалась угрозой предания военному суду за небрежность.

К. Л. Бардиж, начавший формирование гайдамаков, говорил мне, что циркуляр произвел отличное действие и все станции исправно охраняются казаками. Я приказал отдать такое же распоряжение и по линиям Владикавказской железной дороги. Через несколько дней ко мне пришел Быч, имея очень расстроенный вид, и в официальном тоне обратился ко мне с заявлением: «Конституция всю ответственность за управление краем возлагает на правительство и атаман сепаратных распоряжений отдавать не может. Между тем вы единолично отдаете приказы в тоне старого режима, которые на местах производят отрицательное впечатление и могут вызвать вспышку неудовольствия среди казаков».

Я спросил, о каких приказах идет речь. Быч ответил, что Бескровный только что вернулся из станицы Северской, атаман которой показал ему телеграмму, в которой от него требовалось поддержание порядка и вооруженная охрана железнодорожной станции. Бескровный находит запугивание атаманов теперь несвоевременным и указывает, что эту манеру нужно оставить. Все это очень было похоже на Бескровного. Но Быч волновался и резко сказал мне, что не желает отвечать за мои распоряжения и сложит полномочия. Я прекратил объяснения, заявив, что приказ считаю целесообразным, а ему, Бычу, предоставляю свободу выводов и дальнейшего поведения.

Мы расстались сухо. Уродливое творение Ивана Макаренко и К° — кубанская конституция — давала себя чувствовать.

Центром внимания кубанского правительства по-прежнему оставалась организация военных сил, и мы буквально как рыба об лед продолжали биться с этим вопросом.

Командующий армией генерал Черный оказался человеком вялым, без инициативы и без веры в свое дело. На очереди стоял вопрос о замене его другим лицом. Старейший кубанский генерал И. Е. Гулыга не пользовался доверием в Раде; полковник Генштаба Науменко, исполнявший до сего времени обязанности начальника штаба, казался очень молодым. Выбор остановился на генерале Букретове — не казаке по происхождению, но долго служившем с нашими пластунами, георгиевском кавалере. Первые шаги и первое впечатление, произведенное новым командующим армией, были очень выгодны для него. Бычу казалось, что мы наконец нашли то, что нам нужно. Действительно, посетив однажды ночью, в момент большой тревоги (оказавшейся преувеличенной) походный штаб армии, мы лично наблюдали Букретова за работой и были очень удовлетворены его спокойствием, находчивостью и самоуверенностью. Но ровно через неделю Букретов явился ко мне во дворец бледный, расстроенный и заявил, что он болен и нести службу далее не может. Не было и тени от бодрости и молодцеватости! Внезапность такой перемены меня очень озадачила. Я сказал Букретову, что не верю в его болезнь, что прикажу его освидетельствовать и предам суду.

«Ничего из этого не выйдет, казаки, с которыми я служил в Закавказье и на которых я главным образом рассчитывал, отказываются мне повиноваться, — безнадежно опустив голову, ответил Букретов. — Близкие мне люди советуют бросить все это явно безнадежное дело. Делайте со мной, что хотите, но я не в состоянии служить».

Указание на то, что для военного человека трудность положения не есть повод к отказу от службы, чем тяжелее положение, тем крепче нужно стоять на своем посту, нисколько не тронуло Букретова.

По уходу Букретова я приказал генералу Гулыге временно вступить в исполнение обязанностей командующего. Быч, узнав от меня о происшедшем, необыкновенно раздражился. Букретова он назвал предателем, изменником и советовал немедленно же предать его суду. Быч упрекнул меня также за «неудачное» назначение Гулыги и успокоился только ввиду временности этого назначения.

Впоследствии Букретов, так же как и Фесько, очутился в рядах приближенных Быча, получил ответственное назначение в ведомстве продовольствия и был даже проведен этой группой в атаманы Кубанского войска, позорно преданного им большевикам в Сочи, в апреле месяце 1920 г.

Большевики медленно, неуверенно охватывали Екатеринодар кольцом окружения.

К счастью нашему, действия их не были объединены, и для нас создалась возможность бить по их частям. Новороссийская группа большевиков, не ожидая подхода «товарищей» со стороны Тихорецкой — Кавказской, подошла вплотную к Екатеринодару 22 января. Геройством галаевцев и фланговым обходом Покровского удалось отбросить их к станции Георгие-Афипской. Такое близкое соседство с большевиками, постоянно подкрепляемыми из Новороссийска, нас, конечно, не устраивало, и Покровскому предстояла задача разбить их под станцией Георгие-Афипской.

Я никогда не забуду тревожной ночи на 24 января. От исхода боя под Афипской зависела наша судьба. Большевики накапливались, и численность их определялась Покровским в 6 тысяч, мы же могли противопоставить им всего 600–700 партизан. Покровский начал нервничать. В течение вечера 23 января и до поздней ночи он присылал мне очень тревожные донесения, в которых указывалось на получение подкреплений противником и на крайне неудовлетворительное состояние нашего отряда, который будто бы переутомлен, голоден и, ввиду отсутствия одеял и теплой одежды, мерзнет. Во всем этом Покровский резко обвинял кубанское правительство и, не ручаясь за благоприятный исход боя, возлагал всю ответственность на головы кубанских заправил.

Командированный для установления недочетов в отряде Покровского генерал Гулыга тотчас же донес, что нашел все в порядке и что партизаны ни в чем недостатка не терпят.

Тем не менее я провел очень тревожную ночь и на утро вместе с Бычем отправился к месту сражения. Бой закончился полным поражением противника и пленением некоторых из их вождей. Нам достались большие военные трофеи. Генерал Гулыга в присутствии Покровского еще раз доложил, что партизаны снабжены всем необходимым. Я спросил Покровского, чем были вызваны его тревожные донесения перед боем. Смысл ответа Покровского сводился к тому, что сделано это было им на случай неудачи, с тем, чтобы вина не упала целиком на него, Покровского.