Всеволод Иванов. Жизнь неслучайного писателя - Владимир Н. Яранцев

куда кинули провинившуюся обезьяну, и там он воюет с целой армией раков, чтобы вызволить ее оттуда. Задачи же перед «Тайной голубой дачи» стояли развлекательно-терапевтические, ибо адресатом ее являлся пятилетний сын писателя Вячеслав-«Кома». Правда, пузырек с волшебными каплями, попадающий в руки игрушек, меняет облик употребившего капли, и далее обезьяна превращается в волка, братец-кролик – в большого зайца, а серый медвежонок – в огромного медведя. На них устраивают облаву охотники, мелькают фамилии живущих рядом писателей: П. Павленко, Афиногенов, Зазубрин. В беззаботную и бесшабашную фантастику вторгаются реалии 1936 г. с начавшейся «облавой» на оппозиционеров, да и на «обычных» писателей, балующихся «формализмом». Можно предположить еще, что Иванов, затевая эту «Тайну», шел в русле «кукольной» сказки, «Приключений Буратино» Толстого, печатавшихся в «Пионерской правде» в конце 1935 – начале 1936 гг., а также под воздействием «Сказки о Мальчише-Кибальчише» А. Гайдара из его повести «Военная тайна», печатавшейся в «Красной нови» в 1935 г. в отделе прозы.

Приключения с превращениями не принесли героям сказки ничего хорошего, наоборот, подвели под ружье охотников, отстрел, а может, и расстрел. И как можно оставаться самим собой, сибирско-московским писателем Всеволодом Ивановым, в «Похождениях факира» рассказывающим о своих сибирских истоках как человека и литератора, если уже зашел в своей «советскости» так далеко, если была в его жизни книга о Беломорканале, если произнесено много речей, славящих партийность и вождя, если получил, наконец, за свои труды эту замечательную дачу, пусть и не готовую еще, но достроенную в его «голубых» мечтах. И в повести есть все признаки этой дачной идиллии. Есть тут «высокий зеленый забор», сторож и сторожевые собаки, водопровод с ванной, есть добрые папа и мама, и прислуга Маруся, и новогодняя елка. И есть тайна, которая явно заключается в самомочевидном – в семейных ценностях, точнее, в возможностях и средствах их сохранения и сохранения здоровья детей. В общем, тайны тут нет, если не считать способности, действительно волшебной, оградить этот «голубой» дом от бед и несчастий, которые всегда рядом.

В 1936 г. одна беда в стране пошла за другой. Сначала началась кампания борьбы с «формализмом» в искусстве и литературе. Потом умер Горький, добрый волшебник, давший Иванову и его семье ту самую «голубую дачу» и все возможные прочие блага. Затем начался первый большой московский процесс над Зиновьевым и Каменевым, закончившийся расстрельным приговором. Все чувствовали что-то недоброе, подобное превращению игрушек в зверей-монстров. Именно так выглядело разоблачение Д. Шостаковича и его оперы «Леди Макбет Мценского уезда» в разгромной статье «Правды» «Сумбур вместо музыки». Последовали многочисленные жертвы в стане людей искусства, которые вынуждены были проглатывать эти критические зверства, молчать и каяться. Стоило Шостаковичу и музыковедам проглотить это линчевание оперы, как разоблачения посыпались одно за другим. Следующей жертвой стал балет Шостаковича «Светлый ручей» и тоже его ругали в «Правде» («Балетная фальшь», 6 февраля 1936 г.). 28 февраля «Правда» критиковала Шагинян. Это была только артподготовка главного залпа – по Булгакову и спектаклю «Мольер» по его пьесе, где постановщики с актерами только усугубили «порочность пьесы». «Это фальшивая, негодная пьеса», подытоживал аноним из «Правды» (9 марта 1936 г.). И только Пастернак на общемосковском собрании писателей «перешел к отрицанию правомерности самой дискуссии». В кулуарах многие хвалили речь Пастернака, называя его «настоящей совестью нашего искусства» (Е. Петров) и человеком, который «сказал открыто то, что думает большинство об этих лакеях из “Правды”» (Б. Губер). И только Никулин противоречил: «…его речь надо квалифицировать как контрреволюционную». Под влиянием ли своего старого друга или несоветской речи Пастернака, только Иванов сделал речь собственную подлинно революционной. Он призвал своих коллег к настоящей битве «за простоту и народность в искусстве», ибо даются они ох как нелегко. Была тут и личная нота, прозвучавшая так отчетливо, что тронуло, наверное, многие писательские сердца. Перед тем, как разругать 2-ю и 3-ю части своего романа о «факире», он говорил о трудности преодоления в себе наследия буржуазного прошлого. Причем оно у Иванова олицетворено в образе человека: «Он выглядывает из каждой строки вашей книги, он легко может победить ваше благородство и честность (…). Он прячется, скрывается, – смотрите, как еще не разработаны ваши высокие чувства (…), неорганизованна ваша смелость».

Уж не в борьбе ли с этим «выглядывающим» он дошел до публичного покаяния во грехах двух третей своего романа о «факире»? Ведь мог ли в здравом состоянии Иванов сказать такие беспощадные слова о книге, посвященной родным краям, отцу, при воспоминании и под влиянием неординарной натуры которого, скорее всего, «деформирован» роман многочисленными отступлениями лирическо-мифологического характера? И вот о святом он говорит такими словами: «одежды вместо душ», «анекдоты» вместо «страшнейшего Филиппинского», «танец имен», «танец названий» и, наконец, «болтовня» вместо «обвинительного акта российской провинции». Так говорить о своей малой родине можно только в особом, «достоевском» состоянии раздвоенности. Отсюда и не раз произнесенное слово «беспощадность»: «Наше время требует от художника полной и бесповоротной беспощадности к себе, и горе тому, кто струсит, попытаться скрыться!». «Я хочу быть беспощадным к себе и другим» и т. д. И у кого тут учиться, как не у самого Сталина, имя которого, удаленное из текста в поздней публикации, есть в первой, в «Лит. газете»? А разве те статьи в «Правде» против формализма и натурализма не являются, прямо или косвенно, сталинскими? И не зачарованный ли Сталиным Иванов решил быть многократно беспощадным, еще не зная, чем это зловещее слово чревато, как оно откликнется?

Заканчивает Иванов свое выступление строками из «Одиссеи» – Одиссеем-убийцей (женихов своей жены) – и это в духе времени! В Ленинграде, где синхронно с Москвой происходили те же мероприятия по следам правдинских статей, случилось поистине страшное. Обруганный бывшими рапповцами Е. Добиным и Н. Берковским, покончил с собой тихий писатель Леонид Добычин, автор романа «Город Эн», год назад (в 1935 г.) вышедшего отдельной книгой. Не ожидавший разноса Добычин разослал все имущество друзьям и родным и бесследно исчез. Информатор НКВД сообщал, что револьвера у Добычина нет и что тот «попробует покончить с собой более примитивным способом». Но тела Добычина так и не нашли. Факт его самоубийства, как все сразу назвали его исчезновение, потряс всех участников ленинградской дискуссии о формализме. Почти каждый из присутствовавших – Федин, Каверин, Вс. Рождественский, Г. Гор, Вяч. Шишков, Б. Ясенский, Эйхенбаум, О. Форш – имел не меньше оснований быть обвиненным в формализме. Даже Толстой за пьесу «Акила» и Зощенко, чья «Голубая книга» вышла порезанная цензурой. Но застрельщики мероприятия, означенные два критика, видимо, удовлетворились этим. А «Город Эн» – книжка, не сразу поддающаяся определению. Это тонко сцепленные друг с другом записи, похожие на дневниковые, мальчика-подростка о событиях в каком-то западно-российском городе в мелочах и частностях быта, почти безэмоциональные, с повествованием-хроникой на грани иллюзии,