Поэзия трубадуров. Поэзия миннезингеров. Поэзия вагантов - Гильем IX

СТАРЕЮЩИЙ ВАГАНТ Был я молод, был я знатен, был я девушкам приятен, был силен, что твой Ахилл, а теперь я стар и хил. Был богатым, стал я нищим, стал весь мир моим жилищем, горбясь, по миру брожу, весь от холода дрожу. Хворь в дугу меня согнула, смерть мне в очи заглянула. Плащ изодран. Голод лют. Ни черта не подают. Люди волки, люди звери... Я, возросший на Гомере, я, былой избранник муз, волочу проклятья груз. Зренье чахнет, дух мой слабнет, тело немощное зябнет, еле теплится душа, а в кармане — ни шиша! До чего ж мне, братцы, худо! Скоро я уйду отсюда и покину здешний мир, что столь злобен, глуп и сир.  БОГАТЫЙ И НИЩИЙ  Нищий стучится в окошко: «Дайте мне хлебца немножко!» Но разжиревший богач зол и свиреп, как палач. «Прочь убирайся отсюда!..» Вдруг совершается чудо: слышится ангельский хор. Суд беспощаден и скор. Нищий, моливший о хлебе, вмиг поселяется в небе. Дьяволы, грозно рыча, в ад волокут богача. Брюхо набил себе нищий лакомой райскою пищей — у богача неспроста слюнки текут изо рта. Нищий винцо попивает, бедный богач изнывает: «Хоть бы водицы глоток!..» ...Льют на него кипяток.

Учитель и школяры. Миниатюра из «Комментариев ко 2-й книге Декреталий» Антония де Бутрио. XV век

ОРФЕЙ В АДУ  Свадьбу справляют они — погляди-ка — славный Орфей и его Евридика. Вдруг укусила невесту змея... Кончено дело! Погибла семья. Бедный Орфей заклинает владыку... Где там! В могилу несут Евридику. Быстро вершится обряд похорон. Чистую деву увозит Харон. Плачет Орфей, озирается дико: «Ах, дорогая моя Евридика!..» Но Евридика не слышит его: ей не поможет уже ничего. «Ах, ты была мне мила и любезна... Впрочем, я вижу, рыдать бесполезно. Надо придумать какой-нибудь трюк. Только б не выронить лиру из рук. Очень возможно, что силой искусства я пробудить благородные чувства в царстве теней у Плутона смогу и Евридике моей помогу...» Стоит во имя любви потрудиться!.. Быстро Орфей в свою лодку садится и через час, переплыв Ахерон, в царство вступает, где правит Плутон. Вот он, прильнувши к подножию трона, звуками струн ублажает Плутона и восклицает: «Владыка владык! Ты справедлив! Ты могуч и велик! Смертные, мы твоей воле подвластны. Те, кто удачливы или несчастны, те, кто богаты, и те, кто бедны, все мы предстать пред тобою должны. Все мы — будь женщины мы иль мужчины но избежим неминучей кончины, я понимаю, что каждый из нас землю покинет в назначенный час, чтобы прийти под подземные своды... Но не болезнь, не законы природы, не прегрешенья, не раны в бою ныне сгубили невесту мою. О, неужели загробное царство примет невинную жертву коварства?! О, неужель тебе не тяжела та, что до старости не дожила?! Так повели же с высокого кресла, чтобы моя Евридика воскресла, и, преисполнясь добра и любви, чудо великое миру яви. Платой за это мое песнопенье пусть мне послужит ее воскресенье. Сделай, о, сделай счастливыми нас — пусть не на вечность! Хотя бы на час! Пусть не на час! На мгновенье хотя бы! Будь милосерд, снисходителен, дабы, сладостный миг ощутивши вдвоем, мы убедились в величье твоем! Верь, что тотчас же, по первому зову, мы в твое лоно вернуться готовы и из твоих благороднейших рук примем покорно любую из мук!»  * * * Ложь и злоба миром правят. Совесть душат, правду травят, мертв закон, убита честь, непотребных дел не счесть. Заперты, закрыты двери доброте, любви и вере. Мудрость учит в наши дни: укради и обмани! Друг в беде бросает друга, на супруга врет супруга, и торгует братом брат. Вот какой царит разврат! «Выдь-ка, милый, на дорожку, я тебе подставлю ножку»,— ухмыляется ханжа, нож за пазухой держа. Что за времечко такое! Ни порядка, ни покоя, и господень сын у нас вновь распят,— в который раз! 

АРХИПИИТ КЕЛЬНСКИЙ

ПРОСЬБА ПО ВОЗВРАЩЕНИИ ИЗ САЛЕРНО  Здравствуйте! Слово привета вам от бродяги-поэта. Все вы слыхали, наверно, про знаменитый Салерно. С давних времен и поныне учатся там медицине у величайших ученых, чтоб исцелять обреченных... «Как бы мне, господи боже, медиком сделаться тоже?» И приступил я к ученью, новому рад увлеченью... Но оказалось: наука горше, чем смертная мука, и захандрил я безмерно в том знаменитом Салерно. Смыться решил я оттуда, но одолела простуда так, что четыре недели я провалялся в постели и, поглощая микстуру, славил свою профессуру. «Бедный вы наш сочинитель,— молвил мне главный целитель,— я говорю вам без шуток: жить вам не более суток!» Я до того огорчился, что через день излечился, взял свой мешок — и айда! — тотчас же прпбыл сюда. Гляньте, друзья, на поэта: стал я подобьем скелета, плащ мой изношен до дыр, не в чем явиться в трактир, ибо в проклятом Салерно есть небольшая таверна, где промотал я до нитки всю свою кладь и пожитки. С голоду я изнываю, к щедрости вашей взываю, о подаянье моля господа и короля. Слышишь, король всемогущий? Я — твой поэт неимущий — славлю владыку владык, ибо ты мудр и велик. Призван самою Минервой, ты, средь правителей — первый, множеством дивных щедрот свой осчастливил народ. Всем оказавший подмогу, выдели мне хоть немного! Не оскудеет рука — та, что спасет бедняка! Бог да продлит твои годы! Я ж сочиню тебе оды, гимны сложу в твою честь: очень уж хочется есть.