Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

– Римского заговора?

– Конечно, Рим тогда мог похвастать лишь мраком и запустением, в Тибре текли нечистоты, папа Сикст IV, чёрный завистник и ненавистник, не мог смириться с рацветом Флоренции, он – злобный, коварный, избавлялся от блестящего Медичи, от сильного политического соперника, начал с перевода ватиканских денег в банк Пацци. Сикст IV был нашим врагом, злобным врагом… видели его страшное надгробие, изваянное великим флорентийцем Антонио Полайоло, – с дьявольским чёрным ликом мёртвого папы, с когтистыми львиными лапами по углам саркофага?

Я вспомнил отталкивающе-страшное надгробие.

– Лоренцо Великолепный, почитатель Платона, тонкий ценитель Данте, сам поэт и меценат, даривший поэтам виллы, жестоко подавил заговор? Правда ли, что…

– Правда, жестокая правда, заговорщики висели в окнах, – нехотя согласился Мальдини, потупив взор, но машинально притопнув ножкой, – учтите, Лоренцо не зря прозвали Великолепным, он, поэт, меценат, был великим правителем, он подавил заговор, опираясь на поддержку народа, его любили, толпа восторженно приветствовала спасшегося, раненого в плечо Лоренцо, требовала расправы, – Мальдини опустил голову, смотрел в пол, – и расправа последовала без промедлений, зрелище повешенных в окнах своих дворцов заговорщиков стало главным отроческим впечатлением Макиавелли, он наглядно столкнулся со страшным искусством управления государством и откровенно сформулировал затем универсальные постулаты этого искусства… жаль только, что кардинала Риарио тогда не повесили, сочли слишком молодым, хотя он заслужил виселицу, заслужил, – притопнул ножкой.

– Леонардо тоже рассматривал повешенных в окнах заговорщиков, делал наброски.

Мальдини кивнул.

– И казни регулярно посещал, Леонардо влекла тайна смерти?

– Леонардо был художником-исследователем, интересовался мигом умирания, переходом из одного состояния в другое, он изучал многозначительную мимику смерти.

Я заговорил о дивных мозаиках на полу в сиенском соборе.

Мальдини будто оглох, но демонстративно смотрел уже не в пол, вверх; строгие ряды стрельчатых арок, сдержанная пепельно-умбристая цветовая гамма.

– А отсюда произносил зажигательные проповеди яростный Савонарола, он, кстати, стал фанатичным доминиканским проповедником после того, как не смог добиться руки некой особы, носившей фамилию Строцци, – синьор Паоло, как бы между прочим, но с задорно-трогательной детской хвастливостью глянул на меня, уточнил, – это феррарское ответвление фамилии. Я подумал, что и тут минувшие века не помешали ему всё, что касалось лично его, запомнить. – Пёс господний, как называли доминиканцев, Савонарола призывал извести блеск, изничтожить красоты Флоренции, взывал к ненависти, требовал гонений на художников, даже зеркала объявлял вещами богопротивными! Речи Савонаролы воспламеняли паству, ему, предводителю сил мрака и одичания, удалось своего добиться. Толпа разорила дворец Медичи, уничтожила ценнейшие произведения. Под восторженные вопли толпы картины сжигали на площади Синьории.

– Боттичелли тоже сжигал свои…

Молчание.

– Расцвет искусства, пресечённый силами мрака и одичания? Так что же случилось – взлёт или упадок духа? Распространено мнение, что праведный взлёт…

Молчание.

– Бунт церкви, учинённый фанатиком-одиночкой? Церковь испугалась, что искусство очутится ближе, чем она сама, к Богу?

– О да! – гордо тряхнул головкой Мальдини, он остро ощущал свою причастность к событиям тех ослепительно-ужасных далёких лет, – Лоренцо Великолепный раздвинул стены салонов, при нём к художникам и поэтам относились как к божествам, к искусству – как к благодати, произведения искусства по власти своей над душами мирян негласно соперничали с духовниками… и учтите, учтите – блеску Флоренции завидовал тёмный, порочный и беспринципный Рим. Потому-то и прогремел взрыв ответной ярости, возбудивший чернь, взрыв был направлен против Медичи. Но взрыв получился такой силы, что перепугался Святой Престол, власть самого папы-Борджа, нового папы, отъявленного грешника, вполне могла зашататься, когда ненавистных Медичи с проклятиями изгнали и воцарился праведный мрак «Христовой республики». Да, блеск Ренессанса, расцвет флорентийского искусства послужили для Савонаролы сигналом надвигающейся на церковь беды, глубокого во многих мыслях своих монаха, одним из первых на свете догадавшегося, что каждый художник, что бы он не изображал на фреске или картине, пишет, собственно, самого себя, и потому гордыня и внутренняя свобода искусства опасны Богу, да, Сованаролу отличала редкая интуиция, он предчувствовал приближение Реформации, боролся с грядущим расколом церкви, да, до внутрицерковной той беды не много времени оставалось, Лев Х, великий наш папа-Медичи, возлюбленный наш Джованни, потом так и не смог её предотвратить, да, – загоревал Мальдини, близко к сердцу принимавший стародавние унижения, – да, в праведном мраке был сломлен даже дух Боттичелли, многие, многие художники разбежались, Липпи вынужденно написал своё изумительное «Успение Богородицы» в римской церкви, близ Пантеона… да, перед ней поставили потом нелепого слона с египетским обелиском на спине, да, вы правы, злая ирония судьбы, куда уж злей, при готической церкви той, над храмом Минервы, тоже псы-доминиканцы обосновались, измучивали потом допросами Галилея… вздохнул, – Рим, чёрный завистник-Рим ловко и нечистоплотно играл на наших трагедиях, всегда выигрывал, а тогда, достигнув своих целей, унизив Флоренцию, Александр VI, папа-Борджа, злодей и развратник, отлучил Савонаролу…

– Чем провинились зеркала, что в них-то богопротивного?

– В отражениях, в удвоениях лиц, предметов, Савонароле мерещились покушения на незыблемые законы Создателя. Вдобавок, – презрительная улыбочка изогнула тонкие сухие губы, голова склонилась к плечику, обтянутому тонким бархатом, – монаху, предводителю твердолобых, мерещилось, что в зеркале течёт загробная жизнь, куда простым смертным запрещено заглядывать.

В подкупольном пространстве задрали головы.

– Леонардо в пору обучения у Вероккио, молодой и полный удалых сил, любил здесь кидать вверх золотую монету, долетала до купола. Леонардо ценил Брунеллески, исключительно высоко ценил, когда ему посчастливилось увидеть засекреченные чертежи купола, был поражён инженерной силой ума. Не удивляйтесь, Брунеллески остерегался зодчих-завистников, никого, кроме каменщиков, поднимавших купол, не допускал к своим чертежам, боялся, что украдут и извратят дорогие ему идеи, после его смерти ученики тоже никому те редкостные чертежи не показывали… такая уверенность в себе и… нет, это не примитивная мнительность-подозрительность, нет, это особая художническая робость, особая боязливая гордость, не дозволяющая предъявлять ещё не рождённое, лишь вынашиваемое творение.

– Леонардо и Микеланджело, оба высоко ценившие Брунеллески, действительно терпеть не могли друг друга? Что, кроме самомнений и отвратительных характеров, разделяло их, двух флорентийских гениев?

Мальдини молчал.

– Леонардо как художник вообще не старался преуспеть во Флоренции? Почему он так небрежно относился к флорентийским заказам?

Мальдини, холодно глянув на меня, молчал.

– Скажите, синьор Паоло, – по-возможности мягко я сменил тему, взял его за локоть, – разве сдержанно-величественному, готическому по своей природе интерьеру Собора не противоречит теперь пышная мраморная облицовка фасада? И что за назойливый цветистый узор?

– Вы ощутили нашу боль как свою, – на сей раз меня услышав, растроганно прошептал Мальдини, – вы ощутили нашу неослабевающую с годами боль. Память Ди Камбио и Брунеллески навечно оскорблена. Хотя что-то нам надо было предпринимать, у недоделанного к стыду флорентийцев Собора чересчур долго отсутствовало лицо, разрозненные мраморные плиты с фасада давно содрали, употребили на этот вот пол, фасад рисовали на полотнище, вывешивали полотнище к праздникам. Что же до узора с зелёными и розовыми полосками, то он восходит к традиционным для Тосканы цветам и геральдическим мотивам.

– Цветовой узор на фасаде куда гуще, затейливее, чем, к примеру, в Сиене.

– При чём тут далёкая враждебная Сиена? Рядышком стоял древний наш баптистерий… в чрезмерной густоте, затейливости фасадного узора виновны утраченное чувство меры и испорченный вкус новейших времён. Вздохнул, о Сиене больше не желал слышать. А зловредная память некстати мне подсказывала, что предки Мальдини из рода Строцци какое-то время боролись с Медичи, один из Строцци командовал войском сиенцев, но стоило ли отклоняться, чтобы подразнить лишний раз милейшего старика?