Победить Наполеона. Отечественная война 1812 года - Инна Аркадьевна Соболева

вся Европа трепетала? Выходит, что Наполеон не иное что был как отважный и счастливый разбойник. Ежели судить о нём и в то же время о Пугачёве, то, право, сей последний в равном с Наполеоном положении оказал больше его твёрдости…» Суждение, прямо скажем, неоднозначное. Что же, Наполеону не следовало отрекаться, следовало продолжать борьбу? Может быть, и так…

Но эта мысль возникнет позднее, а в первые дни после победы союзников толпы недавних обожателей Наполеона «волновались и кружились, давили друг друга, бросались под ноги лошадей государей, останавливали, осыпали поцелуями конскую сбрую, ноги обоих монархов и почти на плечах несли их до площади Людовика XV, где они остановились на углу бульвара… Площадь захлынула народом, едва оставались для прохода взводов места, охраняемые казаками. Цвет парижского общества, тысячи дам окружали и теснили со всех сторон государей, – писал Константин Николаевич Батюшков. – Войска проходили мимо с развёрнутыми знамёнами, с военною музыкою, с громом барабанов, в строгом порядке, посреди непрерывных и оглушающих криков народа. Русские более всех внушали энтузиазма: наружность всегда говорит в свою пользу, а рослые гренадеры, красивые мундиры, чистота, необыкновенная точность и правильность их движений, а более всего противоположность народной физиономии с фигурами австрийцев и пруссаков, обременённых походной амунициею, изумляла французов. Они не верили, чтоб северные варвары и людоеды были так красивы; они были вне себя от восхищения, когда почти каждый офицер русской гвардии удовлетворял их любопытству, мог с ними говорить; тогда как угрюмые немцы, ожесточённые противу французов, сердито отвечали на все вопросы: “Их канн нихт верстеен”».

Да, русские были на удивление красивы и доброжелательны. Но самый бурный восторг вызывал император Александр. Его сразу, не сговариваясь, стали называть Избавителем и Освободителем. Русский царь стал любимцем Парижа, тем более после одного своего неожиданного поступка.

А было вот что: в тот день, когда в столицу вошли союзные войска, французский сенат вынес постановление, которым лишил Наполеона престола. Александр был удовлетворён: «Человек, называвшийся моим союзником, напал на моё государство несправедливым образом, а посему я веду войну с ним, а не с Францией. Я друг французов. Настоящий ваш поступок, коим вы лишили престола Наполеона и его семейство, ещё более связует меня с вами… В доказательство прочной связи, которую я намерен заключить с вами, возвращаю всех французских пленных, находящихся в России». Эти слова российского государя были напечатаны в нескольких тысячах экземпляров и расклеены на стенах домов и на заборах, к ним от имени сената было добавлено: «Воздадим вечную благодарность за великодушнейший поступок, о котором летописи мира когда-либо упоминали. Император Всероссийский утешает двести тысяч семейств, даруя свободу несчастным французам, коих жребий войны предоставил во власть Его, и Его Величество ускоряет ту счастливую минуту, в которую мы увидим братьев, друзей и сыновей наших».

Поступок Александра и правда великодушен. Одно удивительно: неужели члены сената забыли, что именно так первым (!) поступил Наполеон, вернув Павлу Петровичу русских пленных? Александр, полагаю, помнил. Ему очень важно было если не превзойти своего врага, то хотя бы сравняться с ним…

Когда он хотел понравиться, ему это удавалось блистательно. Так и в Париже. Чем дальше, тем больше завоёвывал он симпатии парижан. Каждое его слово, каждый поступок, буквально каждое движение немедленно становились известны всему городу.

Казаки, ставшие биваком на Елисейских полях, улеглись на землю и начали рубить деревья, чтобы развести костёр. Парижане были в отчаянии: уничтожали их любимый проспект! Срочно доложили государю. Он тут же навёл порядок, да ещё извинился за невоспитанность своих казаков. А когда те начали рубить персиковые деревья в знаменитом фруктовом саду в Монтрё-су-Буа, крестьяне тоже бросились к императору. Он не только прекратил безобразие, но и подарил жалобщикам по кольцу с бриллиантом.

Особенный восторг вызвал случай, произошедший во время посещения Лувра. Александр увидел в галереях музея пустые пьедесталы, понял, что самые ценные скульптуры спрятаны: французы явно боялись, что победители их конфискуют (Наполеон так поступал в завоёванных странах довольно часто). Государь не скрыл огорчения: «Разве я не дал ещё в Бонди[31] обещания, что все памятники будут в сохранности? Не думаете же вы, что я могу нарушить своё слово?»

Всё это побуждало парижан (в особенности парижанок) повторять: «Отчего бы вам не остаться у нас императором, Ваше Величество? Вы слишком хороши для России!»

Бивак казаков на Елисейских полях

Эстамп неизвестного французского художника. «Бивуак русских войск на Елисейских полях в Париже 31 марта 1814 г.»

Что же касается неспособности русского императора нарушить слово, то хорошо известно: слово, данное своим подданным, он нарушал неоднократно, причём с завидной лёгкостью. Но это касалось дел внутренних, российских. А вот словам, данным французам, был, действительно, верен, более того, много способствовал смягчению послевоенной участи Франции, которую Австрия и Пруссия собирались наказать куда более жестоко, чем это позволил им «царь царей».

Пройдёт сто лет, и маршал Франции Фердинанд Фош скажет: «Если Франция не была стерта с карты Европы, то этим мы прежде всего обязаны России».

Правда, прежде чем принять любое серьёзное решение, он внимательно выслушивал мнения приближённых. Так, получив отречение Наполеона, он готов был согласиться возвести на трон Наполеона II при регентстве его матери Марии Луизы. Слово согласия было уже готово сорваться с царственных уст… Но не зря Талейрана называли хитрым лисом: он не мог допустить такого решения и, хорошо зная Александра, понимал, как следует переубеждать русского царя. Он использовал всё: и ложь, будто народ жаждет возвращения Бурбонов, и предательство маршала Мармона, перешедшего со своим корпусом в двенадцать тысяч человек на сторону австрийцев (какое неоспоримое доказательство, что армия не едина в своей преданности Бонапарту!).

«Чего же хочет Франция?» – спрашивает царь своего давнего тайного агента. И слышит ответ, который не так-то просто пережить человеку, называемому льстецами великим воином и уже начинающему в это верить: «Франция больше не хочет солдата. А если бы хотела, то мы сохранили бы того, кого имеем, он как-никак лучший в мире. После него за другим солдатом не пошло бы и сотни».

Талейран уверял, что лучшим для страны станет возвращение Бурбонов. Александр возражал: пройдя через половину Франции, он не встречал ничего, кроме ужаса перед Бурбонами. Напротив, преданность Наполеону потрясала: в сражении при Фер-Шампенуазе царь видел своими глазами, как триста национальных гвардейцев шли в бой со словами: «Да здравствует император!» и погибли все до единого. Александр не мог этого забыть, не мог усомниться в искренности чувств лучших воинов Франции. Кроме того, он